Кавказ 1970-х: декоративная стабильность
Семидесятые годы ХХ столетия были самым стабильным периодом в истории Кавказа. Они прошли без депортаций и массовых репатриаций, без перекроек административно-территориальных границ (чем была так наполнена история региона в 1920-е—1950-е годы) и вооруженных межэтнических конфликтов. Последней (до распада СССР) административно-территориальной «перестройкой» стало присоединение в 1962 году Майкопского района к тогдашней Адыгейской автономной области, входившей на тот момент в состав Краснодарского края. В 1970-е годы Кавказ не был ареной соперничества великих держав — редкий период в его истории! Регион пребывал даже не на периферии, а вне глобальной «большой игры». Отдельные сюжеты кавказской этнополитики попадали в фокус международного внимания — например, проблема репатриации турок-месхетинцев в Грузию, — однако они рассматривались в рамках более широких контекстов, таких, как соблюдение прав человека в СССР.
Кавказский регион тогда стремительно урбанизировался, а количество высших учебных заведений и студентов, обучающихся в них, росло в геометрической прогрессии. В двух ВУЗах Грозного (Нефтяном институте и Университете имени Л.Н. Толстого) в 1970-е годы обучались 12 тысяч студентов. Кстати сказать, с 1957 года (т.е. со времени восстановления упраздненной Иосифом Сталиным Чечено-Ингушской АССР) по 1975 год численность чеченцев с высшим образованием выросла в 70 раз (см.: Тишков В.А. Общество в вооруженном конфликте. Этнография чеченской войны. М.: Наука, 2001. С. 126.)!
К 1970-м годам местные культуры были в целом секуляризованы, а жители Кавказа в эпоху «развитого социализма» никак не напоминали «горцев» в их стереотипном восприятии. «[19]60—1980-е годы в истории нашей страны можно считать одним из самых беззаботных периодов, — пишет грузинский социолог Георгий Нижарадзе. — Мир и прожиточный минимум были гарантированы, источники добывания денег — многочисленны, культурная жизнь била ключом — устраивались фестивали, выставки, конференции, расцвели театр, спорт, улицы были полны доброжелательных, улыбающихся людей. Проблемы, конечно, были — коррупция, наркомания, преступность и многое другое, но практически их никто не воспринимал как свойственные грузинской общественности пороки. … В лучшем случае все недостатки сваливали на режим, который нес, правда, большую, но не «монопольную» ответственность за происходящее» (см.: Нижарадзе Г. Мы — грузины // Защита будущего: Кавказ в поисках мира. М.: Глагол, 2000. С.130).
По справедливому замечанию российского этнолога Валерия Тишкова, «в 1970-1980-х годах Чечено-Ингушетия (а эти слова можно с легкостью экстраполировать на все республики Северного Кавказа — С.М.) не была объектом какого-то особого внимания Кремля и руководства РСФСР. Эта автономия числилась среди быстро развивающихся регионов с достаточно стабильной политической и межэтнической ситуацией» (Тишков В.А. Указ. соч. С. 106).
В самом деле, в Кремле эпохи брежневского «застоя» главные этнополитические угрозы видели в республиках Прибалтики и на Западной Украине. Именно эти регионы были тесно (и географически, и информационно) связаны с «западным миром», геополитическим конкурентом Советского Союза. Кавказ же считался верным «курсу партии и правительства», а лидеры союзных республик Закавказья — Эдуард Шеварднадзе, Гейдар Алиев и Карен Демирчян — рассматривались как наиболее преданные вассалы «империи Кремля». Весьма показательно, что после январского 1977 года взрыва в московском метро, организованного армянскими националистами, поиск следов начался не с Кавказа, а с западных окраин Советского Союза. Естественно, никакая Чечня тогда не фигурировала даже в числе «подозреваемых» территорий.
Добавим к сказанному также и то, что Грузия, Армения и Азербайджан (равно как и автономии в составе РСФСР) «за гранью дружеских штыков» могли успешно обеспечивать свою «территориальную целостность». Во время вспышек недовольства в Абхазии и в Нагорном Карабахе в 1978 году, в Грозном в январе 1973 года (четырехдневный ингушский митинг) союзная власть неизменно поддерживала существовавшие на тот момент административно-территориальные границы. Кремль не позволял Абхазии осуществить сецессию, Нагорному Карабаху — «миацум» (объединение с Арменией), а ингушам — добиться территориальной «реабилитации» (посредством присоединения Пригородного района Северо-Осетинской АССР к тогдашней Чечено-Ингушской автономии). С 1924 по 1934 год Пригородный район входил в состав Ингушской автономной области (до 1924 года — Ингушского национального округа в составе Горской АССР), а с 1934 года — в состав Чечено-Ингушской АО (с 1936 по 1944 год АССР). Согласно данным Всесоюзной переписи населения 1939 года, в Пригородном районе проживало 33,8 тыс. чел., из которых ингуши — 28,1 тыс. чел., русские — 3,5 тыс. чел., чеченцы — 0,4 тыс. чел. Территория района равнялась 34% всей территории ингушских районов Чечено-Ингушетии. После депортации ингушей в 1944 году эти земли были переданы Северо-Осетинской АССР. После восстановления Чечено-Ингушской АССР Пригородный район остался в составе Северной Осетии. За период с 1944 по 1957 год он был заселен осетинами. В 1960-е—1970-е годы в районе произошло обновление частного жилищного фонда. Новое поколение осетин выросло уже в «своих домах», не зная другой родины, кроме Пригородного района (подробнее об этом см.: Цуциев А.А. Осетино-ингушский конфликт, 1992—…. Его предыстория и факторы развития. Историко-социологический очерк М.: РОССПЭН, 1998).
Союзный центр также блокировал «бесплодные мечтания» Азербайджана о выдвижении территориальных притязаний к Армении (Зангезур). Не удивительно, что, лишившись поддержки со стороны Союза ССР, новые независимые государства Южного Кавказа оказались не в состоянии найти принципиально новые, т.е. несоветские механизмы сохранения своей территориальной целостности в прежних границах союзных республик.
Таким образом, советская пропаганда, повествовавшая о гигантских успехах и выдающихся достижениях в республиках Закавказья и автономиях в составе РСФСР, далеко не всегда лгала. Она говорила полуправду, поскольку за фасадом «стабильности», «радостных лиц» и «дружбы народов» скрывались многочисленные противоречия — порожденные как предыдущей историей, так и политикой «застойных лет». Однако ни ЦК КПСС, ни сам «дорогой Леонид Ильич» на эти противоречия внимания не обращали. Вне фокуса советской элиты оставались такие проблемы, как лечение национальных травм, нанесенных сталинскими депортациями, порожденные ими этническая нетерпимость и ксенофобия (как в отношении русских, так и других этнических групп), а также незавершенная и поверхностная («технопопулистская», по выражению историка Евгения Рашковского) модернизация (см.: Рашковский Е.Б. «Кавказский меловой круг»: трагические судьбы региона // Pro et contra. 2002. T. 7. № 3).
Некоторые негативные тенденции провоцировал сам Кремль. Среди них — «приватизация власти» региональными национал-коммунистическими элитами, стремление националистически настроенной интеллигенции к государственному самоопределению. Преференциальная национальная политика «партии и правительства», с одной стороны, формировала атрибуты национальных государств (в форме ЦК республиканских компартий и обкомов автономий), а, с другой, воспитывала их будущих идеологов (посредством обеспечения льготных условий для «национальных кадров»). Но самое опасное заключалось не в том, что партийно-советская элита умалчивала негативную статистику столкновений на этнической почве или массовых акций протеста, и даже не в ее авторитарных поползновениях. В конце концов, в 1970-е годы против советской власти боролись не только Андрей Сахаров и Александр Солженицын, но и радикальные национал-экстремисты. Лидеры советского государства просто не смогли адекватно оценить и интерпретировать политические вызовы «стабильных» 1970-х.
Между тем, на протяжении всего «стабильного десятилетия» в различных точках кавказского региона возникали очаги политической и криминально-политической активности, которые требовали выработки серьезной и долгосрочной стратегии, а не одних лишь милицейских «зачисток» или постановлений республиканских ЦК.
Межэтнические конфликты эпохи «развитого социализма»
7 мая 1971 года министр внутренних дел СССР Николай Щелоков сообщал ЦК КПСС, что «длительное время на территории Чечено-Ингушетии, Северной Осетии, Дагестана, Казахстана и Киргизии продолжали действовать преступники-нелегалы из числа чеченцев и ингушей». Глава союзного МВД писал даже об «оперативно-войсковой операции» против «нелегалов» в декабре 1969 года, а также об операциях по сдаче или изъятию оружия. Только в 1970 году такой «улов» составил 6787 единиц, включая 4 пулемета и 54 автомата. Неслыханное количество по советским меркам! При этом никто из представителей ЦК КПСС или Совмина СССР или РСФСР не удосужился проанализировать причины подобных явлений.
В предыдущем разделе мы не случайно использовали термин «криминально-политическая» активность. Многие криминальные проявления в северокавказских автономиях были прямо или косвенно связаны с политикой. Сегодня во многих публицистических (и, увы, академических) публикациях можно прочесть сентенции о «природной склонности» вайнахских народов к грабежу и насилию. Однако реальная ситуация 1970-х годов — прежде всего, в Чечено-Ингушетии, — отличалась от умозрительных схем. По справедливому замечанию этнолога Валерия Тишкова, в 1960-е-1980-е годы «в республике сформировалось новое общество, в котором происходили сложные процессы. Изменился демографический баланс основных групп населения. После возвращения депортированных на территорию Чечено-Ингушской Республики (в виде АССР она была восстановлена в 1957 году — С.М.) произошло увеличение населения на 46,3 % за 11 лет».
И это притом, что в Чечено-Ингушетии соседствовали «два мира, две политики». Главная ставка делалась на развитие нефтедобычи и переработки. Эти стратегические отрасли развивались, главным образом, за счет русских кадров. Отрасли, в которых могли бы себя реализовать чеченцы, не получали достаточного внимания со стороны союзного центра. Бурный демографический рост представителей «титульного этноса» в небольшой по площади автономной республике способствовал постепенному формированию «лишней» рабочей силы и скрытой безработице.
Социально-экономическими нишами для чеченцев стали отхожие промыслы («шабашки», в которых в 1970-е годы было занято в среднем 15-20 тыс. человек ежегодно), а также подпольный бизнес, напрямую связанный с криминалом. Фактически наряду с официальной советской экономикой в Чечне интенсивно развивалась параллельная экономическая система, не связанная жестким соблюдением законов и правил. Сезонные миграции экономически активного населения за пределы Чечено-Ингушетии, сопряженные с неоднозначным и нередко негативным опытом взаимоотношений с правоохранительными структурами, способствовали жесткому противопоставлению «чеченского мира» русским, СССР и России. И все это накладывалось на непростые исторические отношения России и Чечни и травму сталинской депортации. В этой связи уход в криминал и пренебрежение формальными установлениями были разновидностью протеста против официальной власти. Криминальные же действия представителей «своего» этноса не получали должной реакции со стороны местных правоохранительных структур. К сожалению, советская национальная политика работала не на интеграцию, а на обособление различных этнических групп. Все это вместе взятое и создавало «нездоровую обстановку» вокруг Чечни (что позже фиксировалось в различных постановлениях ЦК КПСС, например, 14 января 1982 года). Однако дальше констатации увеличения числа межэтнических столкновений (а к середине 1980-х годов уже было зафиксировано свыше ста «националистических проявлений») дело не шло.
В декабре 1972 года для ЦК КПСС было подготовлено 80-страничное письмо «О судьбе ингушского народа», подписанное представителями ингушской интеллигенции. В этом документе излагалась аргументация ингушской стороны касательно территориальной принадлежности Пригородного района. Письмо было расценено как «националистическое», однако официальное осуждение со стороны партийных инстанций не остановило, а подхлестнуло ингушское этнонациональное движение. В январе 1973 года в столице Чечено-Ингушской ССР прошел четырехдневный митинг, который его организаторы рассматривали как общенациональный. И хотя председатель Совета министров РСФСР Михаил Соломенцев гарантировал участникам акции безопасность и обещал «разобраться», 19 января 1973 года митинг был разогнан брандспойтами (см.: Музаев Т.М. Этнический сепаратизм в России. М.: Панорама, 1999. С. 102). 13 марта 1973 года было принято специальное постановление ЦК КПСС о ситуации в столице ЧИАССР «Об антиобщественных проявлениях в г. Грозном», содержащее следующий пункт: «Потребовать от Чечено-Ингушского и Осетинского обкомов партии решительно устранить отмеченные недостатки, улучшить постановку всей политической, организационной и хозяйственной работы в республиках» (цит. по: Зубкова Е.Ю. Власть и развитие этноконфликтной ситуации в СССР. 1953—1985 годы // Отечественная история. 1994. № 4. С. 20).
Как и прежде, вместо реального анализа этнополитической и социальной ситуации в очередной раз восторжествовала идеологическая бессмыслица, а вместо выявления реальных причин межэтнических столкновений — демагогические разговоры об «антиобщественных проявлениях» и «хулиганствующих элементах».
В конце 1977 года в союзные органы власти было направлено так называемое «письмо 130-ти», на этот раз подписанное представителями абхазской интеллигенции. Это был не первый всплеск массового недовольства в Абхазии. В 1957 и в 1967 годах абхазская интеллигенция уже направляла такого рода обращения в ЦК КПСС. Авторы петиции 1977 года ставили вопрос о выходе Абхазской ССР из состава Грузинской ССР с последующим конституционным закреплением этой сецессии. 22 февраля 1978 года обращение стало предметом рассмотрения на бюро Абхазского обкома партии, причем пункт повестки дня был сформулирован следующим образом: «О неправильных взглядах и клеветнических измышлениях, содержащихся в коллективном письме от 10 декабря 1977 года». Однако позиция партийных органов вызвала жесткое неприятие населения. 29 марта 1978 года в нескольких селах Гудаутского района состоялись сходы в поддержку «письма 130-ти», на которых вновь, как и во время массовых акций 1967 года, звучали требования прекратить переселение грузин на территорию Абхазии (см.: Аргун Б.М. События 1978 г. в Абхазии // Абхазоведение: история, археология, этнология. Сухум: Абхазский институт гуманитарных исследований, 2003. Вып. 2. С. 23). (Такая миграция поощрялась властями Тбилиси.) В 1978 году в ходе принятия Конституции Абхазской ССР было принято компромиссное решение: абхазский язык наряду с грузинским и русским стал государственным на территории автономии. А на XI Пленуме ЦК Компартии Грузии (27 июня 1978 года) тогдашний первый секретарь Эдуард Шеварднадзе высказался против «перегибов» грузинских коммунистов в «абхазском вопросе» (см.: Казенин К.И. (сост.). Грузино-абхазский конфликт:1917—1992. Сборник. М: Европа, 200
