1. Итак.
Хъюго – 1946
(вручалась ретроспективно в 1996 г.)
Повесть/Novella
(17 500 – 40 000 слов)
Джордж Оруэлл. Скотный двор
George Orwell, Animal Farm
2.
Краткое био Оруэлла см. например, тут:
Там и био, и произведения, и статьи – итд.
3.
И вот: животные на одной отдельно взятой ферме восстали, сбросили власть людей-хозяев и обрели свободу, равенство и братство. И стали строить социализм – то есть электрическую мельницу, которая даст им вдоволь еды и наличия того, что работать после её постройки придётся не больше трёх дней в неделю.
Животные героически трудятся на строительстве, но они глупы, поэтому их бессовестно дурят пробравшиеся в вожди свиньи во главе с кабаном Наполеоном.
Мельницу, ценой неимоверных усилий и разочарований, в голоде и холоде они строят, но все плоды наступившего изобилия присваивают указанные свиньи – а остальным животным остаётся только непосильный труд, как при старом хозяине и – – –
Дальше, простите, будут большие цитаты.
Ибо иначе – никак:
"Животные молча сгрудились вокруг Кловер (лошади – мн). С холма, на котором они лежали, открывался широкий вид на округу. Перед их глазами был почти весь скотский хутор – обширные пастбища, тянущиеся почти до большой дороги, хлеба, рощи, пруд, пашни, на которых уже густо пошла в рост молодая зеленая поросль, красные крыши фермы и курящийся над ними дымок из камина. Был ясный весенний вечер. И трава, и живые ограды были освещены лучами заходящего солнца. И никогда ранее ферма – с легким удивлением они осознали, что это их собственная ферма, каждый дюйм которой принадлежит им – не казалась им столь родной.
Глазами, полными слез, Кловер смотрела пред собой. И если бы она могла выразить свои мысли, то она сказала бы, что не об этом они мечтали, когда в те далекие годы начали готовиться к свержению человеческого ига. Не эти сцены, полные ужаса и крови, стояли пред их глазами в ту ночь, когда старый майор впервые призвал их к восстанию.
И если бы она могла отчетливо представить себе будущее, то это было бы сообщество животных, навсегда освободившихся от голода и побоев, общество равных, в котором каждый трудится по способностям и сильный защищает слабого, подобно тому, как она оберегала заблудившийся выводок утят в ту ночь, когда говорил майор.
А вместо этого – она не знала, почему так случилось – настало время, когда никто не может говорить то, что у него на уме, когда вокруг рыщут злобные псы и когда ты должен смотреть, как твоих товарищей рвут на куски, после того как они признались в ужасающих преступлениях.
У нее не было никаких крамольных мыслей – ни о восстании, ни о сопротивлении. Она знала, что, несмотря на все происшедшее, им все же живется лучше, чем во времена Джонса, и что прежде всего надо сделать невозможным возвращение прежних хозяев. И что бы ни было, она останется столь же преданной и трудолюбивой, так же будет признавать авторитет Наполеона.
И все же это было не то, о чем мечтала она и все прочие, не то, ради чего они трудились. Не ради этого они возводили мельницу и грудью встречали пули Джонса. Именно об этом она думала, хотя у нее не хватало слов, чтобы высказать свои мысли.
Наконец, чувствуя, что ей надо как-то выразить эмоции, переполнявшие ее, она затянула "Скоты Англии". Остальные, расположившиеся вокруг, подхватили песню и спели ее три раза – очень слаженно, но тихо и печально, так, как никогда не пели ее раньше.
Когда они исполнили ее в третий раз, в сопровождении двух псов появился Визгун (свинья) и дал понять, что хочет сообщить нечто важное. Он объявил, что в соответствии со специальным распоряжением товарища Наполеона, "Скоты Англии" отменяются. Исполнять гимн отныне запрещается.
Животные были ошеломлены.
– Почему? – Изумилась Мюриель.
– В этом больше нет необходимости, товарищи, – твердо сказал Визгун. – "Скоты Англии" – это была песня времен восстания. Но восстание успешно завершено. Последним действием ее было состоявшееся сегодня наказание предателей. Враги внутренние и внешние окончательно повержены. В "Скотах Англии" мы выражали свое стремление к лучшему обществу, которое грядет. Но мы уже построили его. И, следовательно, ныне эта песня не отвечает своему назначению.
Несмотря на охвативший их страх, некоторые животные пробовали, было, протестовать, но овцы затянули свое обычное "Четыре ноги – хорошо, две ноги – плохо!", Которое продолжалось несколько минут и положило конец всем спорам.
Отныне "Скоты Англии" исчезли. Вместо этого поэт Минимус сочинил другую песню, которая начиналась словами:
"Скотский хутор, скотский хутор, его счастье и веселье воспевает дружный хор!"
Именно ее теперь пели каждое воскресенье при поднятии флага. Но ни слова ее, ни мелодия ничем не напоминали животным их былую песню "Скоты Англии"."
И :
"Ферма процветала, на ней царил строгий порядок, она даже расширилась за счет двух участков, прикупленных у мистера Пилкингтона. Наконец мельница была успешно завершена, и теперь ферме принадлежали веялка и элеватор, не говоря уж о нескольких новых зданиях. Уимпер купил себе двуколку. Правда, электричества на ферме так и не появилось.
На мельнице мололи муку, что давало ферме неплохие доходы. Животным пришлось немало потрудиться не только на строительстве мельницы; было сказано, что придется еще ставить динамомашину. Но о том изобилии, о котором когда-то мечтал Сноуболл – электрический свет в стойлах, горячая и холодная вода, трехдневная рабочая неделя, – больше не говорилось. Наполеон отказался от этих идей, как противоречащих духу анимализма. Истина, сказал он, заключается в непрестанном труде и умеренной жизни.
Порой начинало казаться, что хотя ферма богатеет, изобилие это не имеет никакого отношения к животным – кроме, конечно, свиней и собак. Возможно, такое впечатление частично складывалось из-за того, что на ферме было много свиней и много собак.
Конечно, они не отлынивали от работы. Они были загружены, как не уставал объяснять Визгун, бесконечными обязанностями по контролю и организации работ на ферме.
Многое из того, что они делали, было просто недоступно пониманию животных. Например, Визгун объяснял, что свиньи каждодневно корпят над такими таинственными вещами, как "сводки", "отчеты", "протоколы" и "памятные записки". Они представляли собой большие, густо исписанные листы бумаги, и, по мере того как они заполнялись, листы сжигались в печке. От этой работы зависит процветание фермы, объяснил Визгун. Но все же ни свиньи, ни собаки не создавали своим трудом никакой пищи; а их обширный коллектив всегда отличался отменным аппетитом.
Что же касается образа жизни остальных, насколько им было известно, они всегда жили именно так. Они испытывали постоянный голод, они спали на соломе, пили из колод и трудились на полях; зимой они страдали от холода, а летом от оводов.
Порой старики, роясь в глубинах памяти, пытались разобраться, лучше или хуже им жилось в ранние дни восстания, сразу же после изгнания Джонса. Вспомнить они не могли. Им не с чем было сравнивать свою теперешнюю жизнь: единственное, что у них было, это сообщения Визгуна, который, вооружившись цифрами, убедительно доказывал им, что дела идут лучше и лучше.
Животные чувствовали, что проблема неразрешима; во всяком случае, у них почти не оставалось времени, чтобы говорить на подобные темы. Только старый Бенджамин мог вспомнить каждый штрих своей долгой жизни, и он знал, что дела всегда шли таким образом, ни лучше, ни хуже – голод, лишения, разочарования; таков, говорил он, неопровержимый закон жизни.
И все же животных не покидала надежда. Более того, они никогда ни на минуту не теряли чувства гордости за ту честь, что была им предоставлена – быть членами скотского хутора. Они все еще продолжали оставаться единственной фермой в стране – во всей Англии! – которая принадлежала и которой руководили сами животные.
Никто из них, даже самые молодые, даже новоприбывшие, которые были куплены на фермах в десяти или двадцати милях от скотского хутора, не теряли ощущения чуда, к которому они были причастны. И когда они слышали грохот револьверного салюта, видели, как трепещет на мачте зеленый флаг, сердца их трепетали от чувства непреходящей гордости, и они неизменно вспоминали далекие легендарные дни, когда был изгнан Джонс, запечатлены семь заповедей, великие сражения, в которых человечество потерпело решительное поражение. Никто не был забыт, и ничто не было забыто.
Вера в предсказанную майором республику животных, раскинувшуюся на зеленых полях Англии, на которые не ступит нога человека, продолжала жить. Когда-нибудь это время наступит: возможно, не скоро, возможно, никто из ныне живущих не увидит этих дней, но они придут.
Порой тут и там тишком звучала мелодия "Скотов Англии", во всяком случае, все обитатели фермы знали ее, хотя никто не осмелился бы исполнить ее вслух. Да, жизнь была трудна, и не все их надежды сбылись; но они понимали, что отличаются от всех прочих. Если они голодали, то не потому, что кормили тиранов-людей; если их ждал тяжелый труд, то, в конце концов, они работали для себя. Никто из них не ходил на двух ногах. Никто не знал, как звучит "Хозяин"! Все были равны."
"Как-то в начале лета Визгун приказал овцам следовать за ним и увел их в отдаленный конец фермы, заросший молодым березняком. Под наблюдением Визгуна они провели здесь весь день, ощипывая молодые побеги. К вечеру они, было, двинулись на ферму, но им было сказано оставаться на месте, поскольку теплая погода не препятствовала этому. В конце концов, они провели в березняке целую неделю, в течение которой их не видел никто из животных. Визгун проводил с ними большую часть дня. Он обучал их новой песне, для которой уединение было необходимо.
В один прекрасный вечер, как раз после возвращения овец, когда животные кончили работать и неторопливо шли на ферму, они услышали доносящееся со двора испуганное ржание. Животные остановились в удивлении. Это был голос Кловер. Она снова заржала, и тогда все галопом поскакали на ферму. Ворвавшись во двор, они увидели то, что предстало глазам Кловер.
Это была свинья, шествовавшая на задних ногах.
Да, это был Визгун. Несколько скованно, так как он не привык нести свой живот в таком положении, но довольно ловко балансируя, он пересек двор. А через минуту из дверей фермы вышла вереница свиней – все на задних ногах. У некоторых это получалось лучше, у других хуже, кое-кто был так неустойчив, что, казалось, ему требуется подпорка, но все успешно совершили круг по двору.
И наконец раздался собачий лай и торжественное кукареканье черного петуха, что оповестило о появлении самого Наполеона. Надменно глядя по сторонам, он величественно прошел через двор в окружении собак.
Между копытами у него был зажат хлыст.
Наступила мертвая тишина. Смущенные и напуганные животные, сбившись в кучу, наблюдали, как по двору медленно движется вереница свиней. Казалось, что мир перевернулся вверх ногами. Но, наконец, настал момент, когда исчез первый шок и, когда, несмотря ни на что – ни на страх перед собаками, ни на привычку, воспитанную долгими годами, никогда не жаловаться, никогда не критиковать, что бы ни случилось – раздались слова протеста. Но как раз в этот момент, словно по сигналу, овцы хором начали громогласно блеять:
- Четыре ноги хорошо, две ноги лучше! Четыре ноги хорошо, две ноги лучше! Четыре ноги хорошо, две ноги лучше!
И так без остановки продолжалось минут пять. И когда овцы наконец смолкли, время для протестов уже было упущено, поскольку свиньи уже двигались обратно на ферму.
Бенджамин почувствовал, как кто-то ткнул носом ему в плечо. Он оглянулся. Это была Кловер. Ее старые глаза помутнели еще больше. Не говоря ни слова, она осторожно потянула его за гриву и повела к той стене большого амбара, на которой были написаны семь заповедей. Через пару минут они уже стояли у стены с белыми буквами на ней.
- Зрение слабеет, – сказала она наконец. – Но даже когда я была молода, то все равно не могла прочесть, что здесь написано. Но мне кажется, что стена несколько изменилась. Не изменились ли семь заповедей, Бенджамин?
Единственный раз Бенджамин согласился нарушить свои правила и прочел ей то, что было написано на стене. Все было по-старому – кроме одной заповеди. Она гласила:
Все животные равны.
Но некоторые животные
равны более, чем другие
После этого уже не показалось странным, когда на следующий день свиньи, надзиравшие за работами на ферме, обзавелись хлыстами. Не показалось странным и то, что свиньи купили для себя радиоприемники, провели телефон и подписались на "Джон Буль", "Тит-бит" и "Дейли Миррор". Не показалось странным, что теперь можно было увидеть Наполеона, прогуливающимся в саду фермы с трубкой во рту – и даже то, что свиньи стали использовать по прямому назначению гардероб мистера Джонса. Наполеон облачился в черный пиджак, охотничьи бриджи и кожаные наколенники, а его любимая свиноматка одела шелковое платье, которое миссис Джонс носила по воскресеньям."
*
Да.
Очень грустная повесть. Обманутых животных очень жалко.
Но что насчёт глубокомыслия анализа – этого не сказать.
Вся беда животных, по Оруэллу, в том, что вождь, то есть Сталин – то есть хряк Наполеон – оказался подл, бессовестен и жесток.
А вот если бы пламенный бескорыстный мечтатель хряк Снежок, подлинный организатор Восстания, вождь в Битве у Коровника и составитель плана постройки Мельницы для счастья животных, – то есть, читай, Троцкий – не был бы так доверчив и не позволь он Сталину себя изгнать и оклеветать – вот бы тогда всё было бы чики-пуки и Счастье и Свобода бы и правда воссияли.
Солоневич за 15 лет до того в "России в концлагере" сущность происходящего в СССР вскрыл куда как более до самой сути.
4.
Фрэнк Келли Фрис, Animal Farm.
(Фрэнк Келли Фрис – знаменитый нф-художник, лауреат многих Хъюго. Будет о нём здесь, во Всём о Фанатстике. Со временем.)
5. БЕЗУМНЫЙ ВОЛК
Hor'! Es splittern die Saulen ewig gruner Palaste.
Goethe
1. РАЗГОВОР С МЕДВЕДЕМ
Медведь
Еще не ломаются своды
вечнозеленого дома.
Мы сидим еще не в клетке,
Чтобы есть людей объедки.
Мы живем под вольным дубом,
наслаждаясь знаньем грубым.
Мы простую воду пьем,
хвалим солнце и поем.
Волк, какое у тебя занятие?
Волк
Я, задрав собаки бок,
наблюдаю звезд поток.
Если ты меня встретишь лежащим на спине
и поднимающим кверху лапы,
значит, луч моего зренья
направлен прямо в небеса.
Потом я песни сочиняю,
зачем у нас не вертикальна шея.
Намедни мне сказала ворожея,
что можно выправить ее.
Теперь скажи занятие твое.
Медведь
Помедлим. Я действительно встречал
в лесу лежащую фигурку.
Задрав две пары тонких ног,
она глядела на восток.
И шерсть ее стояла дыбом,
и, вся наверх устремлена,
она плыла подобно рыбам
туда, где неба пламена.
Скажи мне, волк, откуда появилось
у зверя вверх желание глядеть?
Не лучше ль слушаться природы -
глядеть лишь под н
