ОТ РЕДАКЦИИ. Татьяна Гузаева — журналист, бывший главный редактор «МК в Тольятти», ныне осуждённая по 282-й статье. О том, что она совершила и за что получила приговор, читайе ниже.
* * *
10 июня 2008 года меня ждёт очередной суд. Коллегия Самарского областного суда рассмотрит кассационную жалобу на решение федерального суда Автозаводского района Тольятти, признавшего меня виновной в «действиях, направленных на возбуждение ненависти и вражды». Что такое «действия, направленные на…», не понимает даже мой адвокат. Однако отсутствие чётких определений и критериев не мешает существованию статьи 282 УК РФ.
«Моя 282-я» началась весной прошлого года, когда я узнала о деле Аракчеева-Худякова. Чем больше мне становилось известно подробностей, тем сильнее было желание распространить эту информацию максимально широко. Я напечатала на принтере листовки и привезла их в городской парк Победы, где с помощью коллеги Алексея Напылова успела распространить несколько экземпляров, после чего была задержана сотрудниками милиции.
Кто отдал приказ о нашем задержании? Это будет сложно установить. В суде сотрудники МОБ и УБОП кивали друг на друга, не желая признаваться, кому же пришло в голову это «гениальное» решение.
Вместе со мной и Алексеем был задержан мой муж, скромный инженер-конструктор, вся вина которого заключалась в том, что он поинтересовался у «правоохранителей», за что меня задерживают. «Я, конечно, подозревала, что жениться на мне — не слишком разумное решение. Но я не знала, что это — уголовное преступление», — пыталась вразумить я следователя Женю Архангельского.
Однако мальчик был слишком занят исполнением начальственных приказов, чтобы реагировать на юмор. В итоге мужа обвинили в том, что он молча, сидя на лавке со сломанной ногой, «подрывал основы конституционного строя, угрожал безопасности государства».
Двое суток нас продержали в изоляторе временного содержания, после чего выпустили под подписку о невыезде. Адвокат Андрей Плаксин запросил за свои услуги в общей сложности 60 тысяч рублей. Благодаря вмешательству Русского Общественого Движения и нашего друга Андрея Борцова, деньги удалось собрать весьма оперативно.
18 мая, в день проведения неподалёку от Тольятти саммита «Россия-ЕЭС», у нас появился ещё один «подельник»: преподаватель истории Тольяттинской академии управления Никита Костин. Он был виноват в том, что пришёл в суд, когда там решался вопрос о назначении нам с мужем и Алексеем меры пресечения.
Затем потянулись долгие месяцы бездействия. Следователь Женя Архангельский упорно отказывался направлять мой текст на лингвистическую экспертизу. Вместо этого он настрочил письмо на сайт «кадиров.ру» с просьбой «оказать помощь прокуратуре». Кроме того, Женя сочинил донос, в котором попросил проверить счёт, на который перечислялись средства на оплату услуг адвоката, поскольку этот счёт «может использоваться для финансирования преступной деятельности». Вот так легко следователь Архангельский приравнял адвокатскую деятельность к преступной.
Из-за очевидной абсурдности обвинений мои «подельники» вскоре превратились в свидетелей. Наконец, была состряпана «правильная» лингвистическая экспертиза, и дело передали в суд. Понимая, что он ничего не понимает, государственный обвинитель Разумов ходатайствовал о проведении дополнительной, комплексной психолого-лингвистической экспертизы. В итоге мы получили три противоречащих друг другу мнения: два лингвистических и одно психологическое. Сотрудники местного психоневрологического диспансера усмотрели в тексте признаки «непреднамеренного отсроченного отрицательного внушения по отношению к лицам чеченской национальности». Правда, в суде эксперт не смог пояснить на примере, в чём конкретно выражалось это внушение.
В итоге меня признали виновной в «возбуждении ненависти и вражды по отношению к группе лиц, осуществлявших геноцид русского народа» и присудили штраф 100 тысяч рублей.
* * *
Благодаря нелепым действиям «правоохранителей», вызвавшим широчайший резонанс, мои 100 экземпляров листовок превратились в тысячи. О деле Аракчеева-Худякова узнали десятки тысяч людей.
Таким образом, задачу-минимум можно считать достигнутой.
Теперь передо мной следующая цель: восстановление законности и справедливости в отношении меня самой. Ведь если государство считает возможным так поступать со своими защитниками (в частности — с Аракчеевым и Худяковым), то, вероятно, оно считает свои действия правильными и законными? Стало быть, оно не должно препятствовать тому, чтобы об этих действиях узнавали граждане?
Ниже — последнее слово, произнесённое мною в суде.
ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ПОДСУДИМОЙ
Принято считать, что в современной России нет политических дел: якобы все дела, возбуждаемые в отношении инакомыслящих — только уголовные. Однако это не соответствует действительности. Вот и рассматриваемое дело, от начала и до конца, является политическим. Возбуждено оно было не оттого, что я совершила какое-то преступление, а по целому ряду причин, не имеющих никакого отношения к межнациональным отношениям.
Первая (и главная) причина — подготовка к проведению «марша несогласных» в Самаре.
Подтверждений этому в рассматриваемом уголовном деле более, чем достаточно. Это протоколы допроса участников и организаторов самарского «марша несогласных», которыми изобилует это уголовное дело. При изучении этих протоколов бросается в глаза одна деталь: все допрошенные, без исключения, сообщили, что со мной не знакомы, а моё имя впервые услышали от следователя.
Темой допросов была деятельность этих людей в Самаре по подготовке к «маршу несогласных» (который, кстати, не был запрещённым мероприятием). О тольяттинских событиях эти люди не имели никакого представления. В этой связи становится очевидным, что никаких оснований для допроса этих людей в рамках этого уголовного дела нет. Однако логика следствия становится ясна, если посмотреть на это дело с другой стороны.
Как нам пояснили в неофициальной беседе сотрудники УБОП, нас перепутали с участниками самарского «марша несогласных», которые в тот же день распространяли в Самаре листовки с призывами прийти на это мероприятие. Я склонна поверить в правдивость этих слов, поскольку несколькими месяцами ранее в ответе на нашу жалобу по поводу незаконного ограничения наших прав сотрудниками УВД прокуратура сообщила нам, что сотрудники УВД действовали в рамках распоряжения начальника ГУВД Самарской области Александра Реймера, которое называлось «О противодействии организации и проведению «маршей несогласных»«. Так мы впервые узнали из официального источника о наличии в России преследования по политическим мотивам, вопреки ст. 30 Конституции РФ, которая гласит: «Граждане РФ имеют право собираться мирно, без оружия, проводить собрания, митинги и демонстрации, шествия и пикетирования». Такой ответ прокуратуры, на мой взгляд, несколько расходится с тем, что говорят в телерепортажах о торжестве демократии в России.
Так вот. Даже после того, как выяснилось, что я не имею никакого отношения к организаторам и участникам «марша несогласных», уголовное дело не было прекращено. Я связываю это с тем, что есть и вторая причина возбуждения уголовного дела — желание некоторых сотрудников прокуратуры Автозаводского района выслужиться перед начальством. Напомню, что рассматриваемые нами события происходили во время подготовки к саммиту Россия-ЕЭС, проходившему в профилактории «Волжский утёс». Одновременно в Тольятти работали проверяющие из Генпрокуратуры. В таких условиях, во-первых, усилился надзор за инакомыслящими журналистами и студентами, а во-вторых, стало выгодным появление какого-нибудь громкого уголовного дела, которое могло бы показать проверяющим, что работники тольяттинской прокуратуры не зря занимают свои должности. И вот, такое уголовное дело было сфабриковано. Напомню, что поначалу прокуратура рапортовала о поимке некоей организованной преступной группы. Впоследствии же оказалось, что нет не только преступной группы, но и самого преступления. Но генпрокурорская проверка к тому времени уже закончилась.
Следствие с самого начала носило обвинительный характер, хотя в моём представлении задача следствия — не обвинить, а установить истину. Я считаю, что следствию было заведомо известно, что никакого состава преступления в моих действиях нет.
Это подтверждают несколько фактов.
Во-первых, следствие, несмотря на мои напоминания, не изъяло для экспертизы мой домашний принтер, на котором печатались листовки. Вместо этого был изъят ксероксный порошок в редакции газеты «Хронограф». Естественно, никакого отношения к делу этот порошок не имеет.
Во-вторых, в течение нескольких месяцев следователь Архангельский отказывался проводить лингвистическую экспертизу изъятых листовок. Между тем, практика дел по ст. 282 (а их в России было уже немало) показывает, что лингвистическая экспертиза по процедуре предшествует возбуждению уголовного дела. И только если экспертиза обнаруживает наличие признаков ст. 282, на этом основании возбуждается уголовное дело. До момента получения результатов экспертизы единственным формальным основанием для существования этого уголовного дела было мнение следователя Архангельского, который, насколько мне известно, не лингвист. Иными словами, в течение нескольких месяцев уголовное дело существовало вообще без каких-либо законных оснований.
В-третьих, когда экспертиза наконец-то была назначена, в качестве эксперта следователь Архангельский привлёк человека, чей профессионализм вызывает обоснованные сомнения. Об этом свидетельствует и отсутствие у госпожи Кальновой специальной экспертной подготовки по делам такого рода, и сам текст экспертизы, в котором для своих выводов так называемый «эксперт» использует отрывки текста, прямо опровергающие её же собственные выводы. Так, она утверждает, что в тексте наличествует прямое противопоставление русских и чеченцев по национальному признаку. В качестве показательного примера для своего вывода она использует эпизод с псковскими десантниками. Однако в этом эпизоде отсутствует вообще какое-либо упоминание о национальностях. Фактически, эта экспертиза подтвердила, что никаких оснований для обвинения меня в разжигании межнациональной розни не было и нет.
Более подробно я эту экспертизу обсуждать не вижу смысла, поскольку у меня вызывает сомнения не только профпригодность госпожи Кальновой, но и её психическое здоровье. Напомню, что госпожа Кальнова — единственная из всех, допрошенных в суде, у кого по прочтению листовки, по её словам, возникла ненависть к чеченцам. При этом даже у допрошенных в суде сотрудников милиции (в том числе — и тех, кто служил в Чечне), которые по определению не могут быть ко мне лояльными, поскольку они участвовали в моём задержании, прочитанная листовка не вызвала ненависти к чеченцам. Я не думаю, что на основании заявлений человека с сомнительной психической уравновешенностью можно строить какие-то выводы. В связи с этим у меня вызывает недоумение отказ суда признавать эту так называемую «экспертизу» ненадлежащим доказательством.
Защита неоднократно ходатайствовала о привлечении в качестве экспертов сотрудников специализированных авторитетных организаций, как, например, Гильдия лингвистов-экспертов «ГЛЭДИС» или Института русского языка. Как выяснил суд, найти эксперта ГЛЭДИС можно с помощью справочной 09. Тем не менее, следователь Архангельский этого не сделал, и в ходатайствах отказал.
Подтверждением того, что следствию заведомо было известно о моей невиновности, я считаю и тот факт, что за 7 месяцев ведения уголовного дела следствие не доказало ничего. В течение семи месяцев следствие цинично копалось в моей личной жизни, препятствовало мне в осуществлении моей профессиональной деятельности, ставило под угрозу моё здоровье. За мной, моими знакомыми и родными велась слежка, в нарушение ст. 23 Конституции РФ, которая гарантирует неприкосновенность частной жизни, тайну переписки и телефонных переговоров. В результате многочисленных обысков было изъято большое количество личных вещей, которые не имели никакого отношения к делу. Кстати, некоторые ценные вещи, изъятые во время обыска, так и не были нам возвращены. Например, моему мужу до сих пор не возвращена дорогостоящая флеш-карта.
Более того, некоторые так называемые «вещественные доказательства» никто и не собирался исследовать. Например, представленные на обозрение суда изъятые у меня во время обыска компакт-диски, которые до сих пор находятся в упаковке, сделанной во время изъятия. Или книга знаменитого русского религиозного философа, никем не запрещённого классика философской мысли Ильина «Путь к очевидности», исследование которой также никто не проводил. Таким образом, вещи изымались просто ради того, чтобы быть изъятыми. Просто для того, чтобы сымитировать ведение расследования.
Результат такого «расследования» — полное отсутствие каких-либо доказательств преступности моих действий. Единственное, что якобы доказало следствие — это то, что я не только никогда не скрывала, но и указала в заявлении, приложенном к протоколу моего допроса. Я действительно нашла информацию о деле Аракчеева-Худякова и «раскадыривании» улицы Кадырова в сети Интернет, я действительно изготовила рассказывающие об этом листовки на своём домашнем принтере, я действительно привезла их в парк Победы и попросила Алексея Напылова помочь мне в их распространении.
Что касается мотивов моих действий, то они просты: я возмущена отношением федеральной власти к военнослужащим и считаю, что военнослужащие вправе знать, как к ним относится государство. И если эти военнослужащие, прочитав мои тексты, завтра откажутся ехать в очередную «горячую точку», то в этом будет не моя вина, а вина государства, по-свински относящегося к своим защитникам.
Я также возмущена тем, что высокое звание Героя России дают бандитам. Когда я называю людей бандитами, то под этим я подразумеваю, что эти люди являлись или являются участниками бандформирований, то есть незаконных вооружённых формирований, противостоящих федеральным войскам. Тот факт, что Ахмад и Рамзан Кадыровы являлись участниками бандформирований, не отрицается никем. Это подтверждается и в многочисленных интервью Кадыровых, и в огромном количестве журналистских материалов, ни один из которых не был признан клеветническим, экстремистским или разжигающим межнациональную рознь. Не привлечён к ответственности за клевету и президент РФ Владимир Путин, заявивший в интервью изданию «Пари Матч», что в 90-х годах в Чечне «проводился геноцид по отношению к народу России, по отношению к русскому народу». На основании этого я делаю вывод о правдивости и справедливости изложенного в моих листовках.
Повторю то, что я неоднократно говорила следователю Архангельскому: Кадыров — это не национальность, а фамилия. Поэтому инкриминировать мне разжигание межнациональной розни на основании того, что мне не нравятся отец и сын Кадыровы — нелепо и абсурдно. Как нелепо и абсурдно инкриминировать мне разжигание межнациональной розни на основании того, что я называю свой народ русским народом.
Я уже говорила, и ещё раз повторю, что если бы Ахмад Кадыров отсидел в тюрьме за свои призывы к геноциду русского народа, а после этого действительно совершил бы что-то героическое и полезное для России и заслуженно получил бы за это звезду Героя России, то никто бы не возражал. Однако всем известно, что отношения кремлёвского режима и семьи Кадыровых лежат далеко за пределами правового поля.
Такую несправедливость, сопровождающуюся нарушением законов, я считаю нарушением прав моего народа, а соответственно — и моих прав. Ст. 45 Конституции РФ гласит: «Каждый вправе защищать свои права и свободы всеми способами, не запрещёнными законом». Я считаю, что бороться с нарушением прав можно только в условиях полной огласки. Поэтому я воспользовалась правом, предоставленным мне статьями 28 и 29 Конституции РФ, которые гласят: «Каждому гарантируется свобода совести, свобода вероисповедания, включая… право свободно выбирать, иметь
