«Что отличает европейские общества,
так это понимание элиты, что люди и
без того раздражены,
и не нужно раздражать их дополнительно,
тыкать палкой».
Старинная пословица «кому щи пусты, а кому жемчуг мелок» не отпускает меня уже несколько дней по возвращении из Франции. Вот, неожиданно, гуляя по центру Парижа, обнаружил для себя картинку не столь печальную, как уже привычно видеть по ТВ, в новостных лентах и роликах. Туристы, студенты на лужайках, романтика и вполне безопасная атмосфера даже на ночных, уже пустых улицах.
Со времён медийной работы в Тирасполе фраза о том, что «французы любят французские трупы», не буду претендовать на авторство, по-моему, её мне подбросил коллега, преподаватель местного университета, в пылу полемики. Я тогда редакторствовал в местной русской газете, а он критиковал: мол, мало мы уделяем внимания местной повестке, не надо мыслить глобально, людям интересно смаковать местные несчастья, а не читать длинные обзоры на высокие темы вроде геополитики.
Из Португалии, если отсюда особо никуда не выезжать, примерно как и из России, новостные сюжеты последних лет из Франции выглядят весьма настораживающе. В качестве медийной картинки предстаёт какой-то хаос. То жёлтые жилеты, то школьники и студенты, горящие мусорные баки, скандирующая толпа. Полицейские, со знанием дела отпускающие удары по мягким телам манифестантов и погромщиков, либо спасающие своих коллег, попавших внутрь заварушки.
И не сразу понимаешь: «А что там за суета, чего они там добились?»
В Португалии, к примеру, как и в России, особо никто не протестует, и наблюдение за чужим хаосом придаёт толику внутреннего спокойствия.
«Хорошо, что у нас такого нет».
Можно попытаться поразмышлять и в противоположную сторону. А чего «у них» есть такого, чего нет «у нас».
В свете развития современного рынка медиа и соцсетей некогда далёкая Франция, как и другие европейские государства, находится не то, чтобы далеко, а буквально за забором. Через щёлку тех же соцсетей все с интересом заглядывают, но не заглядываются на Китай или Иран: там всё понятно, это чужое, и любопытства нет. А все европейские нации в какой-то мере друг другу «свои», вне контекста любых размолвок и геополитики.
Если обратить внимание исключительно на социальную составляющую, то для общего понимания достаточно пары мелких штрихов. На днях по одному из французских каналов прошла передача о тревожных буднях провинции. Было интересно понаблюдать за тревогами обычной медсестры где-то в глуши, среди разбросанных деревень, которая решила уйти из госпиталя в частную практику, чтобы с утра делать мелкие процедуры в своём кабинете, а потом объезжать по округе бабушек и дедушек с теми же вопросами: анализы, уколы, капельницы. И послушать её рассказы о тяжёлой доле.
Чистыми её доход составляет 3200 евро в месяц на частной практике после 2200 в госпитале, в семье же общий доход выходит 5200 евро в месяц, с учётом заработка мужа. Двое детей. В кредит взяты новенький дом с новеньким ремонтом и новенькой обстановкой, новенький Peugeot, вроде 3008-го или ещё побольше. Всё новое, всё красивое. Трудно справляться, платить все эти кредиты. Хочется жить со всем новым. И можно посочувствовать. Но, к примеру, в Португалии у подобных пар доход на семью будет, с большой вероятностью, около 2000 евро. Про новое жильё мечтать вряд ли кто способен, если не досталось по наследству старых объектов, которые можно продать. А каким может быть доход в подобных случаях сегодня в России — судить за всю Россию не берусь, но в Петербурге врач может получать несколько десятков тысяч рублей, в Брянске и того меньше, медсестра, я уже не буду углубляться, но в любом случае меньше. И какой там кредит, какие квартиры, какие машины. И в этом вопросе ещё печальнее, нежели в Португалии.
И к вопросу о том, о чём там во Франции «бузят», что там за мелкий жемчуг, — всё примерно так и происходит. К примеру, сейчас там на уровне школ идёт движуха, и всё из разряда того же «мелкого жемчуга». Речь о финансировании школ, о проблемах с преподавателями, молодёжь возмущается. Опять же, в Португалии у преподавателей не лучше, чем во Франции.
Годовая валовая (брутто) зарплата учителей во Франции примерно на 40–45 % выше, чем в Португалии, как на старте карьеры, так и в среднем по рынку. Во Франции она стартует с 33 тысяч евро, в Португалии — с 22 600. Далее — больше. Про Россию, где давно не «бузят», можно лишь сказать, что не иссякает надежда на доброту и щедрость вождей, или, в некотором смысле, шейхов, тем пока и живы. Надежда питает надеющихся.
Можно столь же осторожно, чтобы не сильно расстраиваться, изучать вопросы в сфере общественной безопасности, миграционную проблему. Кризисы присутствуют в Европе, не без этого, но как-то их рассасывают по мере поступления, хотя поначалу ситуация может выглядеть зловеще. Достаточно вспомнить последние события на клочке Испании с противоположного берега Средиземноморья. В Сеуту вошли тысячи людей волной — волной же и ушли. Не все, конечно, часть осталась. С ними как-то будут разбираться. Вошли благодаря юридической лазейке: мол, если через забор лезть — то вернут в Марокко, а если забор по морю сбоку обойти — то не вернут, оставят, будут рассматривать каждый случай через процедуру, быть может, отправят в континентальную Испанию, а там, пока будут рассматривать, можно будет перепрыгнуть в статус ВНЖ через работу. Обычная схема, обычная надежда. Никаких трагедий, дежурная лотерея иммигранта. Или оставят — или нет. Третьего не дано. Из пулемётов не расстреляют. Есть и интересы самой Испании, как и у любой другой страны.
Если приезжают дети, например, в отрыве от родителей, то почему бы и не порассматривать, не оставить, в конце концов, не вырастить из них в местной школе полноценных граждан? Так и оставят, и вырастут, и социализируют, никто не пропадёт. И эта вялая бюрократическая машина, вращение её шестерён, уже не выглядит столь эффектно, как кадры прорывов границ. И об этом уже ни в соцсетях, ни по ТВ не покажут. Однако эта бюрократическая машина уже перемолола и социализировала в Евросоюзе не одно поколение иммигрантов, все как-то живут: то работают, то на курсы ходят, и если государство даёт какой-то социал, то этот самый социал будет отнесён в соседний продуктовый магазин, а деньги в итоге отправятся местным же производителям. Жернова бизнеса должны крутиться, никакой проблемы в этом элита не видит. Социально неблагополучные районы превратились кое-где в гетто, поскольку тридцать-пятьдесят лет назад строили и раздавали жильё кучно, целыми кварталами. Теперь научились — если надо, раздают в шахматном порядке. И будет: рядом дом с ипотечниками, соседний — с государственной арендой, и она не будет дешёвой.
Можно говорить, что это надвигающееся будущее — «необольшевизм с человеческим лицом», когда госслужба как имитация занятости, хождение на курсы как имитация занятости — любая активность, за которую дают некоторые деньги, — это своего рода безусловный доход и имитация. И к этому с разной скоростью, в разном денежном эквиваленте западные общества движутся. Будет дороже топливо, будут дороже электромобили — ну, значит, больше людей будут пользоваться общественным транспортом. В том же, например, Париже он дороже, чем в Лиссабоне, и не столь красив внешне, но сеть весьма обширна, а в Лиссабоне надо ходить пешком туда-сюда по холмам.
Что отличает европейские общества, так это понимание элиты, что люди и без того раздражены, и не нужно раздражать их дополнительно, тыкать палкой. Поскольку этот процесс может оказаться взаимным, и «лодку раскачают».
Необольшевизм «курильщика» от необольшевизма «правильного человека» я бы различал не только по хлебам и жемчугам. В России у элит велик соблазн скатиться в старую добрую советчину. Фильмы про Сталина оживают то тут, то там, я слышу и вижу те же самые лукавые признания в любви вождям и шейхам. Понятно, что пройдёт ещё какое-то время, и все эти лица дружно переобуются, как только ветер подует в иную сторону. Многое решают настроения аудитории. Разбалансировка возможна, если элите покажется, что настроениями всегда можно поуправлять в ручном режиме, достаточно поднажать в медиа. В позднем СССР общество ушло в глубокое «отрицалово», никакие медиа не помогли, система слетела с катушек весьма быстро и добровольно.
Конечно, ситуация может пойти в иную сторону. Например, в соревнование по ораторскому мастерству — кто лучше выскажет свою преданность, кто повесит больший портрет шейха. А затем, в следующей серии, портреты начнут вешать уже не только на работе, а ещё и дома, потом они станут обязательными. Вначале у госслужащих, потом у военных, потом у врачей, кондукторов и учителей, в конце пойдут журналисты. Потом инспекции по домам: где там у кого портрет. А затем пойдут концлагеря для тех, у кого портрета не окажется, когда туда зайдёт инспекция. Или он будет висеть в непочтительном месте, или размер будет не тот.
Во времена Сталина было прибыльным занятием рисовать его портреты, но не всем это разрешалось. Так и тут возможна целая коммерческая стезя. Госзаказ на портреты, монополия типографий и мастерских художников, госкомиссия по приёмке. Клеймение позором за неправильно нарисованную бровь.
Если социальные проблемы хромать не будут, совсем не обязательно люди добровольно, по собственному желанию, захотят какой-то ужасающий строй вроде Германии тридцатых годов. Консенсусом может стать нечто вроде Ливии времён Каддафи. Говорят, украинские медсёстры там, как и в довоенной Сирии, зарабатывали 1000 долларов в месяц, а еда и одежда стоили сущие гроши. Возможно ли подобное? Решение, опять же, пока что за вождями и шейхами, раз существует определённая степень доверия.
Культ личности и сегодня не насаждается сверху — хотя особо никто не препятствует его распространению, а не мешало бы. В креслах в Москве могут сидеть вполне цивилизованные, европейские персоналии, у которых дети зачастую закончили западные учебные заведения. То есть элита РФ, которая сегодня у руля, — сколь бы гневно они ни выражались в соцсетях, — все они евроцентричные люди. Подавляющие некие влечения, но любое стремление к деспотии, вся эта халва во рту, хвалебные оды — слишком выпуклы, не цепляют, общество чувствует в этом некоторую нелогичность. И элита вновь «исправляется», поигравшись в пафосные размышления о деспотии и особом пути, излечивается. С точки зрения психологии и психиатрии можно подумать над этим на досуге. Когда вокруг толпа бросается на колени и развешивает портреты мудрого руководства как иконы, а потом эти же портреты выбрасывает на свалку, — как происходило в конце СССР. Всё менее чем за столетие. Толпа кучно бежит в одну сторону — потом в противоположную.
И политикам не раз приходилось снижать градус общественной любви к самим себе, словно сбивать температуру. Когда в больничной палате средний градус повышен — общество болеет и будет выпрашивать всё больше жести. В надежде понравиться, в стремлении к абсолютному культу. А потом само же будет винить то же самое начальство.
Площадные политики знают эти технологии и умеют ими пользоваться. Попадание в зависимость от народной любви — дурной тон, поскольку следом приходят сектантские практики. Монархия была технологией, которая сегодня физически отсутствует в первозданном виде. Если взять любое государство, в том числе нынешние подобия монархий, управляют им не шоу-персоны. Сидит на троне кто угодно, но руководит процессом не формальный символ, не британская королева, бабушка с сумочкой и собачками, которая была на своём месте, чтобы всем нравиться. А менеджеры государственной корпорации руководили и руководят до сих пор.
К историям «мелкого жемчуга» стоит добавить, что и у новейшей России были времена гораздо печальнее нынешних.
В девяностые, помню, в бункере на Фрунзенской набережной, где проходили собрания партии Лимонова, писатель, покинувший душный СССР и вернувшийся в молодую, свободную страну, периодически читал свои лекции на разные темы. Одна из них была посвящена «королю наёмников» Бобу Денару, выполнявшему секретные приказы в интересах своего Отечества. Но, пожалуй, самую выразительную свою историю партийцам, а также наблюдавшим и сочувствовавшим сотрудникам силовых ведомств, по долгу службы посещавшим его выступления, Лимонов посвятил Французскому легиону. Его истории, его ключевым персонам, сражениям, боевому братству и прочим подвигам.
Значительная часть лекции была посвящена культовой исторической личности — капитану Жану Данжу. Во Франции, в музее, хранится его деревянный протез левой руки. Эта рука — самая священная и почитаемая реликвия во всём Легионе. Молодой офицер Жан Данжу потерял кисть левой руки в 1853 году в Алжире из-за того, что у него в руках случайно взорвалось ружьё. После этого он сам сконструировал себе деревянный протез, который крепился к предплечью, и продолжил службу. 30 апреля 1863 года в Мексике капитан Данжу возглавил отряд всего из 62 легионеров, сопровождавший важный обоз. Их окружила мексиканская армия численностью около 2 000 человек. Легионеры укрылись на заброшенной ферме и отказались сдаваться, пообещав стоять до конца. Сам Данжу погиб в начале боя, но его люди держались почти 10 часов. Французский обоз успел благополучно пройти, а этот бой навсегда сделал Легион символом абсолютной верности долгу. После битвы протез руки нашёл мексиканский солдат и забрал как сувенир. Позже его перекупил французский землевладелец и вернул военным. Сегодня деревянная рука капитана Данжу хранится в специальной крипте Музея Иностранного легиона.
Помню, я ещё много лет пребывал под впечатлением от этой лекции, и когда ко мне обращался кто-либо по поводу безденежья в МВД, охране или других подобных профессиях, в поисках новых занятий, я всегда рекомендовал ехать во Французский легион.
Чтобы понимать контекст, напомню немного историй. Буквально недавно, немного «до», 6 октября 1994 года киллер Александр Солоник пришёл на Петровско-Разумовский рынок, и там случилась весьма громкая разборка, в ходе которой он застрелил несколько сотрудников милиции. Это кейс моей юности, практически у меня на глазах. Я в тот день был на том же рынке, закупал товар. И меня, как и многих русских без регистрации, забрали для проверки документов, бросили в автозак с расспросами, где я откупился и ушёл по своим делам.
Чуть ранее, зимой 1992–1993 годов, в учебных частях Тихоокеанского флота на острове Русский во Владивостоке произошла тяжёлая гуманитарная катастрофа — массовый голод среди военнослужащих. Четыре матроса погибли от истощения, а более 250 человек эвакуировали с тяжёлой формой голодания. В ходе следствия один из выживших военнослужащих на вопрос: «Чем тебя кормили?» — ответил: «Гороховым соком». Я тогда понял это буквально: мне представлялось, что из банок с зелёным горошком сам горошек съедало начальство, а рядовому составу оставляли лишь эту воду на дне банки. Прошло более 30 лет. До сих пор, когда я открываю банку с зелёным горошком, я никогда не выливаю этот самый сок. В марте-апреле 1993 года у меня были некоторые перебои с деньгами, работы не было, и приходилось экономить на продуктах, так что ситуация была мне в какой-то степени знакома, как раз в те же годы.
Прошло ещё какое-то количество лет, и на всю страну прогремел случай рядового Сычёва. Это был резонансный случай издевательств в российской армии, произошедший в новогоднюю ночь в Челябинском танковом училище. Сычёв попал в госпиталь только 4 января, в результате чего перенёс ампутацию обеих ног и половых органов.
Весь период девяностых и нулевых кишел инцидентами меньшей степени чудовищности. Собственно, ни у кого не возникало иллюзий по поводу величия страны и мудрости вождей, и во Французский легион, уж не знаю, по моим ли советам благодаря лекции Лимонова или как-то ещё, отправились не десятки и не сотни, а, вполне вероятно, тысячи жителей бывших советских республик. Так что Лимонов в кожаном пиджаке со своей лекцией на тот момент, в окружавшей его реальности, выглядел весьма колоритно. Его как-то сильно избили по голове после выхода статьи о генерале Лебеде, бросали гранату в окошко бункера. Как-то совсем посторонним он был в новой российской реальности, но его пощадили, а молодого журналиста Холодова взорвали. На него военное начальство обратило внимание из-за броского заголовка про министра Грачёва — «Паша-Мерседес», хотя ничего доказано не было. Следствие полагало, что мотивом стала профессиональная деятельность Холодова и его публикации о коррупции в армии.
Всё же нынешняя картина в РФ выглядит не столь жуткой, как в первые два десятилетия после распада СССР. Многие проблемы были исправлены, произошла смена поколений, ушла коррупционная составляющая, и о той далёкой эпохе мне напоминают разве что онлайн-подшивка «Коммерсанта» и музыка в стиле евродэнса, которая тогда звучала отовсюду, изо всех ларьков на каждой станции метро, — Dr. Alban, Ace of Base и прочие. Сейчас её тоже можно послушать, вспомнив эпоху середины девяностых.
Очевидно, мир стоит на пороге полной перезагрузки экономик и социальной сферы. Понадобятся новые экономические модели, которые будут работать совершенно иначе, чем работали последние сто, а то и более лет. Деньги в прежнем значении будут иметь меньше смысла, их накопление может оказаться сомнительной затеей, ибо все эквиваленты условны. Реален лишь кусок хлеба и кусок мяса. Во Франции продолжат возмущаться снижением доходов, в Португалии пойдут смотреть футбол, а в России придумают ещё, чем развлечь аудиторию в прайм-тайм. Но если кому-то кажется, что европейские нации движутся в разные стороны, то сходств между ними больше, нежели различий. Государства вынуждены будут становиться всё более социальными, общества — всё более аутичными, а смартфоны и онлайн-развлечения будут постепенно вытеснять алкоголь и никотин.
Будет ли страшно? Или интересно? Скорее всего, страшно-интересно.
Вот и увидим.
