Был ли Высоцкий «советской скрепой»? И «да», и «нет». Я бы не смог ответить иначе. С одной стороны, формально Высоцкий служил в театре и снимался в картинах, создавал образы. Один Жеглов чего стоит. Театральных постановок с ним, увы, не застал. Но, в какой-то мере, он был бриллиантом в театральном мире, вместе с другими актёрами и режиссёром обеспечив имя Театру на Таганке. Когда я жил и учился в Москве, помню, приходилось часто бывать в районе Таганской площади, проходить под стенами. Меня мало интересовали тамошние представления, но для меня это был однозначно один из главных символов Москвы, связанный с Высоцким. Как, собственно, и Ваганьково.
Высоцкий не был диссидентом, за рубежом не критиковал свою страну и не отвечал на провокационные вопросы. Был достаточно умён, чтобы понимать смысл задаваемых вопросов. Известна сцена, когда на футбольном матче в Монреале в 1976 году выскочил на поле кто‑то в широких штанах и начал вытанцовывать — Высоцкий со своей женой встал и вышел, чтобы не быть частью антисоветского митинга.
С другой стороны — почему же «нет», — спросите вы? Пластинка Высоцкого в Молдавии, мои 7 лет, в 1980, лежала под проигрывателем в стопке, вместе с Челентано и молдавской эстрадой. С песнями о войне, о горах, другими его темами. Но вернулся персонально к нему я ещё через 7 лет. В самой Молдавии я оказался немного не так, как сам себе придумал в юности. Лишь недавно узнал, что отца туда направили не по распределению после окончания Брянского института тяжёлого машиностроения, как прилежного выпускника. Хоть и учился он лучше многих, чертежи чертил от руки и отличался от всех прочих своих родственников из Дятьково.
Через тюрьму в семье отца прошли и братья, и муж сестры, сейчас время от времени, по моим данным, проходят уже и мои двоюродные братья, а там и племянники, наверное, пойдут тем же маршрутом. Мой же отец, как выяснилось, оказался в Молдавии после поездки в Калугу, к другим родственникам: за столом оказался вор в законе, и по его протекции «молодого специалиста» Женю, вот так вот, запиской от вора, определили в закрытый от простых смертных регион, в Молдавию — на строящийся на тот момент завод, в роли главного механика.
Уж не знаю, в каком ещё дополнительном заслуженном звании был тот вор в законе, но записочка подействовала.
В советскую эпоху, в период так называемого «застоя», главным развлечением был алкоголь. Помню, уже подростком, на практике на Молдавской ГРЭС приходилось заставать одну и ту же, вечную картину. Слесаря приносили на работу поочерёдно банку вина, а интеллигенция вечерами в застольях посасывала коньячок.
Так спивался Советский Союз.
Вместе с Советским Союзом, моим отцом и миллионами других советских граждан, раньше всех прочих спивался и великий бард, актёр и прочее — Владимир Высоцкий.
Отец мой, в итоге, как и многие, алкоголь предпочёл всему остальному — семье, приличной работе. Поехал на прииски, как в ту эпоху было принято: где‑то вместе с лихими людьми мыть золото на Чукотке и в других местах. Обо всём этом Высоцкий также написал много песен. По рассказам одного из сидевших в тех краях братьев отца, ему довелось поприсутствовать в узком кругу, послушать, как Высоцкий поёт свои знаменитые песни под гитару.
«На все собранные деньги Высоцкий купил коньяк, который потом мы же все вместе с ним и выпили».
К творчеству Высоцкого более основательно я вернулся чуть позднее, в 14 лет, когда мама купила мне гитару. А в 11 я пошёл на бальные танцы с девочкой, которая жила напротив нас, на лестничной площадке. Малороссийскую фамилию их семьи в нашем дворе, да и вообще в посёлке, переиначили на другой манер, её папу называли «дядя Кизя». По советским меркам он был весьма успешен. Во дворе стояла белая пятёрка «Жигулей», дома у «дяди Кизи» была куча магнитофонов, на подоконнике стоял огромный склеенный из деталей старинный кораблик, и там же лежал старинный пистолет, как и кораблик, приплывший с советскими моряками в Одессу откуда‑нибудь из Лиссабона или Валенсии. На полу спальной у него лежали белые шкуры животных — даже для нашего посёлка энергетиков, с массой людей, работавших за чеки магазина «Берёзка» на Кубе и в Ираке, это было слишком шикарно.
«Дядя Кизя» жил в параллельном мире, коим был местный Дом Быта. «Плохих песен не бывает — бывают плохие слушатели», — утверждал он.
«Дядя Кизя» заведовал там Студией звукозаписи, то есть имел в суровые времена Совдепии нигде не учитываемый кэш в чрезмерных количествах. Записывал аудиокассеты и нарезал мягкие пластинки, легко переступив через брежневские и андроповские времена. В последние за подобное светил не просто срок — могли и расстрелять. По результатам «контрольной закупки».
Так что был «дядя Кизя» на счёт переступления через «ценности» советской власти и политики партии человеком весьма дерзким. Мягким с виду и отмороженным в своём деле, как португальский проповедник, где‑нибудь в прибрежных скалах средневековой Японии.
Деньги у него в шкафах лежали длинными стопками, как постельное бельё, без счёта. Продавать западные ценности и проповедовать музыкальные вкусы было ультраприбыльным занятием. Особенно тут, на юге, где деньги у людей водились. И музыку все любили.
Заказы клиентов «дядя Кизя» записывал шариковой ручкой, в толстую тетрадку. Стальные яйца.
Определённо, в Днестровске он был одним из наиболее завидных женихов, и половина местных дам имели на него планы.
Дом Быта вообще в советские времена у нас был по ту сторону советского Зазеркалья — осколком свободного общества, с музыкой, которую ни при каких обстоятельствах нельзя было услышать по телевидению и радио СССР, с ателье, где шили одежду по западным каталогам, в то время как в магазине висело десятилетиями одно и то же, никому не нужное советское барахло. То есть, тут — плакаты «Слава КПСС», ораторы на трибунах про коммунизм и спасение Никарагуа, погибшие и искалеченные военнослужащие из Афганистана. А сбоку, за занавесочкой, — «западные ценности», но нужно хорошенько заплатить, и будут тебе буржуазные ценности.
Отец на тот момент уже практически исчез из нашей жизни, мы с мамой жили вдвоём, и «дядя Кизя» пытался было за ней ухаживать.
В свои 11 я был влюблён в его красивую младшую дочку. А он был влюблён в мою маму. Но, по ходу, его подвели занудство и интеллигентность. В конце концов, мама отказала в нежных чувствах ему, а его дочка, соответственно, мне — так что у нас с ним была, в некотором смысле, твёрдая ничья.
И вот, наступил-таки 1987 год. Когда советские вожди и партработники ещё продолжали держать пролов в строгости, а советские скрепы были немного встревожены, но всё ещё прочны. И никто по‑настоящему не пытался их шатать. Когда будущие духовные лидеры молдавского национального движения упоённо рожали стихи «о Ленине — вожде мирового пролетариата», западные ценности были доступны советским гражданам только за дорогие рубли в Доме быта. Ведь только там можно было заказать, чтоб тебе пошили шмотки, как во французском кино, и прикупить музыки, которую не крутили по радио утомлённому пролетариату в программе «В рабочий полдень».
В 1987 году, когда мне стукнуло четырнадцать и в сельском магазине в Чобручах — молдавском селе между Днестровском и Тирасполем — была куплена моя первая гитара, я заказал «дяде Кизе» записать на кассету каких‑нибудь песен Высоцкого. Он записал мне «Белый альбом» — сборник, рассчитанный, как я уже позднее узнал, на западный рынок, на эмигрантскую русскоязычную аудиторию.
И это уже был «другой Высоцкий».
Был побег на рывок —
Наглый, глупый, дневной, —
Вологодского — с ног
И — вперёд головой.
И запрыгали двое,
В такт сопя на бегу,
На виду у конвоя
Да по пояс в снегу.
Положен строй в порядке образцовом,
И взвыла «Дружба» — старая пила,
И осенили знаменьем свинцовым
С очухавшихся вышек три ствола.
«Белый альбом» Высоцкого — двойной виниловый сборник‑компиляция избранных песен артиста, выпущенный в США в 1981 году.
Ничего «советско‑скрепного» в «Белом альбоме» не было от слова совсем. Мама уже дополнительно объяснила мне, несведущему, что «Вологодские» — это Вологодские стрелки на вышках вокруг бараков. И, собственно, эту часть творчества Высоцкого, безусловно, можно было понимать как угодно. Есть бараки. Есть вышки по периметру. Есть уголовная статья за незаконный переход границы.
И «запрещённые ценности» — в Доме Быта, за углом, только нужно заплатить.
В какой‑то мере это напоминает нынешние истории с определёнными платными сервисами для расширения возможностей в Интернете и теми же, словно выскочившими с трибун съездов КПСС, из восьмидесятых, демагогами на высоких трибунах.
9 июня 1969 года Владимир Высоцкий написал обращение, предположительно генералу КГБ Светличному, в котором пожаловался на травлю в прессе, лишение концертных аудиторий и тяжёлую творческую ситуацию из‑за разгромных статей вроде «О чем поёт Высоцкий?» в газете «Советская Россия».
В СССР, понятное дело, Высоцкого профи-аппаратчики «разгадали» весьма быстро. Поводок на шею не набросить. В ритуальные игры играть он был не склонен. И, хотя враждебность не проявлял, но «делу Ленина» вредил своим присутствием. Буквально - своим дыханием.
И хотя во всё светлое верил –
Например, в наш советский народ,
Но не поставят мне памятник в сквере
Где-нибудь у Петровских ворот.
Если Высоцкий и был «скрепой», то скрепой сугубо русской, скрепой «глубинного народа», где‑то посреди Сибири, людей лагерных бараков. Высоцкий в своём творчестве работал буквально за гранью — презирал начальство и стебал «советские ценности», так что его письма в КГБ, конечно, почитать‑почитали. И, в конечном итоге, дали пожить, поработать на сцене. А могли бы ведь, профилактики ради, и на лесоповал. И всё прочее.
Мы не сделали скандала, нам вождя недоставало,
Настоящих буйных мало — вот и нету вожаков.
Но на происки и бредни сети есть у нас и бредни,
И не испортят нам обедни злые происки врагов.
Это их худые черти бермудят воду во пруду,
Это всё придумал Черчилль в восемнадцатом году.
Мы про взрывы, про пожары сочиняли ноту ТАСС —
Вдруг примчались санитары и зафиксировали нас.
Высоцкий не был либералом: вот неразумный либерал представлен у него в той же самой песне, в образе Рудика. Алкаш и ультралиберал заперты на лечение в одном дурдоме, как равноценные субъекты. И не поспоришь ведь.
А вон дантист-надомник Рудик,у него приемник «Грюндиг»,
Он его ночами крутит, ловит, контра, ФРГ.
Он там был купцом по шмуткам и подвинулся рассудком,
А к нам попал в волненьи жутком,
С растревоженным желудком и с номерочком на ноге.
Высоцкий, если внимательно послушать его песни, одинаково не любил совков, радикальных либералов и антисемитов. За вычетом одних, других и третьих — в условиях наличия в стране полного политического спектра — ему, вероятно, была бы одна дорога: в «нацдемы». Или, если искать тех, кто, к примеру, сейчас в Европе так себя не называет, но тем самым является — это социал‑демократы в одних странах, центристы в других, консерваторы в-третьих. Смотреть надо не на брэнды и политические программы, а на дела. Те, кого я подразумеваю, — это тихие и прагматичные, зашифрованные «нацдемы».
Не был бы Высоцкий сегодня в РФ рядом ни с левыми, ни с либералами, которые, помнится, в эпоху девяностых активно тащили Высоцкого на себя накануне очередных парламентских выборов. Не был бы он и с номенклатурой по типу Совдепии, как нынешняя аппаратная элита пожилых комсомольцев и комсомолок, и не тусовался бы, само собой, с какими‑либо махровыми шовинистами. Был бы он, вероятнее всего, с теми, кого в нынешней системе координат на площадке просто не существует. Кем могла бы в перспективе стать нынешняя элита страны. Могла бы — но станет ли когда‑либо? Быть может, через поколение. И вот Высоцкий будет «с ними».
В каком‑то смысле.
«С нами» — ещё нет. А «с ними» — возможно.
В последнее время в глобальной сети появилась масса бытовых видео тех лет. Высоцкий на автомобиле. Высоцкий поёт дома. Съёмки внутри его квартиры. Довольно грустные видео. Обстановка унылой Совдепии. Одинокий творческий выпивающий мужик в СССР — что у него может быть дома? Окурки, магнитофоны, бутылки. Снег за окном. Советские люди в чёрных пальто. Девушки в свитерах за столом с закусками.
Он не был неким исключением и, как и большинство советских граждан, особо не бедствовал. В отличие от многих, был «выездным», но всё равно все эти видео тех лет какие‑то совершенно мрачные. Слушающие его за столом богемные люди. Поэтессы, актёры — всё это были не «главные люди страны», а просто тихие интеллигенты, которые как‑то грустили в тени полоумных туземных вождей со времён дегенерата Хрущёва и следующей волны — Чурбанов, дочка Брежнева, прочие какие‑то люди периода заката и падения в пропасть.
И в то же время — любимый певец всех дальнобойщиков, всех вообще шофёров. Туристов. Спортсменов. В стране, где с трибуны читали «политику партии», пока в один день всё это не исчезло.
А Высоцкий на кассетах — остался.
Пел он, в общем‑то, о тех, кто ничем не руководил, не разглагольствовал, о народных профессиях, заботах, утратах и страданиях. О страшной войне. О лагерях.
Или нет, сперва давай закурим,
Или лучше выпьем поскорей!
Пьём за то, чтоб не осталось по России больше тюрем,
Чтоб не стало по России лагерей!
По сути, Высоцкий был зеркалом эпохи. Глядеться в это зеркало, скажем уж честно, было и страшно, и стыдно.
Но как полезно, не правда ли.
Липли волосы нам на вспотевшие лбы,
И сосало под ложечкой сладко от фраз,
И кружил наши головы запах борьбы,
Со страниц пожелтевших слетая на нас.
И пытались постичь
Мы, не знавшие войн,
За воинственный клич
Принимавшие вой,
Тайну слова «приказ»,
Назначенье границ,
Смысл атаки и лязг
Боевых колесниц.
С одной стороны, можно было бы представить, что, если бы не алкоголь, поколение Высоцкого достигло бы больших успехов, как и сам Владимир Семёнович.
Но, увы, не судьба.
С другой стороны — дожил бы до конца СССР, куда бы его занесло? Ведь его личность в ту, последующую, постсоветскую эпоху не вписывается совершенно. Очевидно, его в ней никак не могло уже быть. Ни в каком качестве.
Он ушёл вовремя. Как, собственно, и собирался.
Я из дела ушёл, из большого, хорошего дела!
Ничего не унёс — отвалился, в чём мать родила.
Не затем, что приспичило мне — просто время приспело,
Из‑за синей горы понагнало другие дела.
