Разборки в стеклянном домике
С Приднестровьем всё складывалось в какой-то степени запутанно с самого начала, с момента создания республики.
Принято считать, что Приднестровье было «осколком совдепии». И защищало себя как именно такой осколок, но это не так.
При распаде СССР ценность советской идеи равнялась везде, в том числе и в Советской Молдавии, — отрицательному нулю. Никто не стремился ни на её защиту, ни на какую бы то ни было реабилитацию.
Общество, конечно же, было неоднородным. Но молодое поколение и люди средних лет смотрели на СССР как на рассыпающуюся рухлядь, как на машину, которая уже не едет.
Как на кобылу, которая надорвалась.
И это неспроста. Национализм ведь, скажем прямо, — выходил из подполья везде, — и не только национализм окраин. Русские тоже смотрели с недоумением на своих «младших братьев», — но это началось не сиюминутно. Вначале им напомнили, кто они. И, — кто не понял с первого раза, — тем напоминали вновь и вновь. И чем чаще напоминали, — тем чаще возникали всевозможные коллизии.
Двумя двигателями раскола Молдавской ССР оказались с одной стороны национальные движения «новообращённых румын» в Кишинёве, с другой — директорат предприятий нынешнего Приднестровья, — постсоветские менеджеры, которые первыми поняли, что наступает время сегрегации. Равными в будущей суверенной Молдове они не будут. Собственно, понимали это и все остальные жители будущей республики. Когда в парламенте Кишинёва одна за другой стали рождаться дискриминационные языковые нормы, — из чего становилось понятным, что грядёт захлопывание социальных лифтов, и вообще — любого будущего.
Чисто физически тебя, быть может, какое-то время и потерпят новые «хозяева» суверенной страны, — но никаких возможностей у тебя в этой стране не будет.
А если на это понимание навесить картинку многотысячных митингов в Кишинёве, где толпа дикарей, стекавшихся с окраин молдавской столицы, скандировала радикальные лозунги и обозначала «оккупантов», и разговоры о том, что без знания национального языка нельзя будет работать даже продавцом в магазине — чего уж тут удивительного?
Искры будущего конфликта начали возникать одна за другой.
Территория левобережья Днестра традиционно была населена русскоязычными — это была в не столь давнем прошлом часть Украинской ССР, и украинцы с русскими в ней составляли большинство.
В Кишинёве на площадях своих антагонистов, «оккупантов» — именовали «русофонами», то есть — «говорящими по-русски». И кто там из них украинец, кто русский, кто белорус, немец или армянин, — уже было не важно. Всех их обозначили как «оккупантов».
Учились в Кишинёве у прибалтов, пытались их копировать, выглядело это весьма смешно. Всё ж, по правде говоря, у прибалтов всё складывалось иначе. В Прибалтике не бунтовало «село» против «города». В Молдавии при распаде СССР раскол проходил большей частью по линии между селянами пригородов Кишинёва, которые выглядели нелепо, если смотреть на них из Тирасполя, где в основном жили рабочие и инженеры.
Когда-то давно земли за Днестром были частью Молдавского княжества, образования весьма древнего. Затем земли между Прутом и Днестром в качестве Бессарабской губернии оказались в составе Российской империи. В имперские времена на этих землях жило несколько этнических групп. Вне городов — преимущественно молдаване, цыгане, гагаузы, славяне. В городах — евреи и русские офицеры. Это была эпоха русско-турецких войн, и было, скажем так, не до лирики. В сёлах местное население жило компактно настолько, что мало кто куда переезжал даже по стране — чуть ли не в каждом отдельном селе был свой диалект, и люди соседних сёл могли не понимать язык друг друга. С молдавским языком, его унификацией, вопрос был решен лишь во времена возглавившего МССР Леонида Брежнева, именно он одобрил языковую реформу, по которой эталоном был принят румынский язык, однако с использованием кириллической графики.
Жители молдавских сёл жили, как и все селяне всех соседних регионов и государств, — не особенно страдая в смысле культурного поиска, самоопределения, каких-то высоких материй. Отрыв от «матери-родины Румынии» ощутила лишь советская интеллигенция из числа «национальных кадров» — в СССР были обязательные квоты на представительство в нетрадиционных для локальных этнических групп сферах. И, как и должно было произойти, — интеллигенция прокляла советский строй, переселивший её из села в город, вручивший в руки Азбуку и прочие знания. Все эти процессы хорошо уже известны и изучены. Разница лишь в том, кто наиболее профессионально способен подобными настроениями недовольных групп манипулировать.
Советские деятели не были готовы что-либо противопоставить дикости выходцев села и интеллигенции, которая этих жителей села повела, по сути, — под пули.
Пока в Кишинёве танцевали на митингах, в приднестровских подвалах активисты учились заряжать автомат.
«Русофоны» вполне услышали обращённый к ним вызов.
Когда с трибун на площади Тирасполя директора выступали с лозунгами сохранения СССР и многонационального мира, конечно, это была чистая формальность. Своих врагов в Приднестровье определяли как «румыны». Речь шла не о жителях страны Румынии, а о прыгающих в центре Кишинёва дикарях, которые выбрали себе такое самоназвание и назначили врагов, чьи дома и предприятия им хотелось прибрать к рукам.
На левом берегу Днестра за многие годы «до» и «после» войны насмотрелись на всякое. Ведь на площадях Кишинёва прыгали ещё многие годы после.
Одна представительница местной интеллигенции, некая поэтесса, даже вышла замуж за памятник. А другой национальный лидер любил выступать с мегафоном, забравшись на дерево, словно примат. Такой волосатый, с чёрной бородой и мегафоном, забирался на сук. Чтобы прочесть собравшимся лекцию о своём расовом превосходстве над славянами. Разумеется, в Тирасполе и других городах Приднестровья эту публику воспринимали как животных, по недоразумению обученных разговаривать, но, более того, несущих ненависть к спокойно живущим рядом людям.
Приднестровский конфликт был неизбежен, и, хоть его жертв оказалось меньше тысячи, — по сути, это меньше, чем в Москве, в Октябре 1993 года, — у этого конфликта были вполне осязаемые причины.
До сих пор отдельные госслужащие Кишинёва пытаются своим гражданам объяснять, что «виновата Российская Федерация». Хотя за долгие годы после 1992 года никто не попытался осознать простую вещь. Если выбрать врагом компактно проживающую лингвистическую группу в сотни тысяч человек, и кричать об этом с утра то вечера год за годом, — то эти процессы привлекут внимание столь ненавидимой группы. Вас обязательно заметят.
Я неоднократно обращал внимание на тот момент, что ни идеи СССР, ни интернационализм не были уже популярными в 1991-92 годах. В среде «русофонов», на стороне Приднестровья, выступили русские и украинские национальные движения — РНЕ*, УНА-УНСО*, другие малочисленные группы активистов правого спектра России и Украины. Плюс казаки, — которых никак в симпатиях к СССР или большевикам-коммунистам невозможно заподозрить — да и прочие жители местных городов и сёл, присоединившихся к Приднестровской революции, с большим интересом слушали Цоя, Кинчева и Талькова, нежели советскую эстраду, Аллу Борисовну и тому подобное.
Приднестровская республика родилась как правый славянский проект, о который сломали зубы политические авантюристы за речкой.
И противником Приднестровья был определён «румын» не в этническом, и даже не в языковом, — а в политическом смысле. Как самоназвание экзальтированной публики из Кишинёва. Как новая народившаяся, агрессивная политическая нация, решившая взять себе как идентификатор название нации соседней страны, по сути таковой не являясь.
Румыны в Румынии — стали румынами в своих бесконечных столкновениях с турками, под давлением разных империй, многими жертвами, памятью о своих православных святых, головы которых османы носили на пиках по Стамбулу. Новые «румыны» Молдавии ни в каких сражениях ранее замечены как румыны не были, лично не страдали. Они получили советское образование и квартиру в центре города, созданного не ими.
Таким образом, конфликт на Днестре носил в значительной степени не этнический, а социокультурный характер. Лишь отчасти это был конфликт носителей двух различных языков. В основном это был конфликт «села» и «города», спровоцированный не очень умными политиками и интеллигенцией. Надо понимать, что в Кишинёве население в эпоху конца СССР значительно приумножилось благодаря перемещению в город жителей сёл. Именно эти селяне и их потомки оказались орудием политиков в попытке изгнания «русофонов».
В негодовании «изгоняющих» была обида, якобы, именно «русофоны» являются помехой в их мечте объединиться с «матерью-родиной Румынией», и их физическая ликвидация приведёт к обогащению.
Тем временем, — в самой Румынии мало кому было дело до этой публики в Кишинёве. Там хватало своих проблем и бедствий.
Случись иначе, если бы в Приднестровье не были готовы встретить атакующих, — ситуация в Молдове могла бы развиваться по сценариям Средней Азии, где русским компактно отрезали головы и прилюдно насиловали женщин и детей. Со стороны Москвы, отмечу, не было ни малейшей реакции на подобные процессы. Жителей левого берега Днестра спасла от подобной участи природная смекалка, хитрость и массовый героизм.
При каких раскладах здесь Российская Федерация? Быть может лишь в одном - Москва была вынуждена зафиксировать ситуацию, своё формальное руководство, дабы не утратить полностью своё присутствие в данном регионе. Лицо Кремль утратил несколькими годами бездействия и постыдного «нейтралитета» задолго до тех июньских дней 1992 года, до Бендерских событий. В Приднестровье руководителей СССР и окружение Ельцина открыто презирали. Самого Ельцина — аналогично. Его считали предателем и марионеткой других держав, продавшим свой народ за консервы с колбасой. Некоторым уважением пользовался один Руцкой, с учетом его военного опыта. Бездействие Москвы в то время, в роковые дни Бендерской трагедии, — вызвало бы полный переход 14 армии в статус армии ПМР, — а там уже была бы другая совершенно история, возможно более кровопролитная, и с непредсказуемым финалом.
Наверняка в конфликт была бы вовлечена Украина, с учётом роста украинского национального самосознания в тот исторический момент. В этом случае сложно представить, — существовала бы сегодня Республика Молдова, или о ней бы все уже 35 лет как забыли, и на этих землях мирно паслись бы коровы.
В Кремле подсуетились лишь в самый последний момент, там, в Москве, политики уже готовились к атакам на свой собственный парламент, и было явно не до русских в других республиках, о них не просто забыли — выглядело так, будто выдали негласное одобрение их возможной физической ликвидации.
Славянская, русско-украинская национальная сепаратистская республика на юге, — которая будет смотреть на Москву с грустной иронией, — вряд ли входила в планы окружения Ельцина. Это был бы кошмар Кремля, Андрей Козырев** от имени МИД РФ не просто не одобрил бы — строго осудил этих непокорных русских.
Ещё несколько дней «нейтралитета» — и 14 армия бы сменила юрисдикцию, а Российской Федерации, вероятно, пришлось бы посылать кого-нибудь оборонять Кишинёв, возможно, вооружили бы с этой целью экспедицию миротворцев под руководством Егора Тимуровича и Анатолия Борисовича***. И ту тусовку, что чуть позднее, в Октябре 1993 года, — собиралась значительным числом у Моссовета, спасать Ельцина от защитников парламента.
Российская Федерация спасала Приднестровье нехотя, будто из-под палки, — когда улицы Бендер уже были залиты кровью ополченцев и гражданского населения. Если бы не было риска полной утраты контроля над 14 армией — допускаю значительную вероятность, что Ельцин бы одобрил «наведение конституционного порядка в Молдове» первым. Даже если бы русских развешивали на столбах.
Курьёзом звучат сегодняшние отдельные заявления политиков в Кишинёве о том, что в 1992 году тогдашние политические партии интересовали такие термины как «демократия», «толерантность», «либеральные» и «европейские» ценности, «единая Европа». Ничего такого не упоминалось, об этом никто нигде не говорил, таких громких пафосных слов никто не знал. О необходимости убивать «русофонов» - слышали. Ничего другого там, в Кишинёве, не проповедовали и не предлагали.
В войне на Днестре, как и в любой другой войне, — в первую очередь виновны политики. Военнослужащие армии Молдовы в итоге выполнили свой долг как это у них получилось, тогда как политики в Кишинёве «до», «во время» конфликта и «после него» ещё достаточное долгое время продолжали нагнетать общественную истерию, — хотя их уже никто не слушал. Персоналии, громче всех призывавшие к истреблению «русофонов», — в Молдове уже давно забыты.
Надменная тупость, за которой последовала расплата.
Республики невыученных уроков
Тогда, 30 с лишним лет назад, — история и Приднестровья, и Молдовы могла сложиться по каким угодно сценариям. Общественные настроения в целом по обоим берегам Днестра были весьма сырыми. На тот момент и в других центрах бывшего СССР мало кто пытался формировать какие-либо глубокие политические смыслы. Молдова могла выстраивать своё демократическое будущее, если бы этого захотела. Но — упорно не хотела. Конфликт остался позади, берега Днестра вновь соединила общая жизнь, общие, по сути, проблемы. Люди искали, где им лучше. Вполне нормальным было для отставных военных Молдовы покупать для пенсии жильё в Приднестровье, где дешевле была стоимость коммунальных услуг. Многие успели переехать, встретить старость, и умереть в Приднестровье. Точно так же, как жители Приднестровья в Молдове становились много кем — и журналистами, и полицейскими, и военными. Собственно, основной идеологией по обоим берегам Днестра стал ни интернационализм, ни национализм, ни национал-демократия, а обычное коррупционное болото, тотальная безнадёга для населения, бытовой национализм в Кишинёве на уровне нежелания отвечать в магазине на русском и контрабандная вольница в Приднестровье. Деградация медицины и науки. Сворачивание производств, многие из которых морально устарели.
Разумеется, элите Приднестровье не было никакого дела до имиджа региона. Никого не интересовало, как называют республику в других странах — Транснистрия, Нистрения или ещё как-либо.
В итоге, дорожку в диком поле международных отношений протаптывали другие. Иностранные журналисты, СМИ, дипломаты.
Помню, была единственная попытка присутствия в медийном международном поле на английском языке - издание «Tiraspol Times».
Примерно спустя год своего бесплатного активизма они попросили у приднестровских политиков тысячу (ТЫСЯЧУ) долларов в месяц на продолжение деятельности. Тысячи не нашлось. Имидж в англоязычном пространстве, все эти политические и географические брэнды типа «Транснистрия» —сложились сами, без участия тираспольских бонз. Их, эти самые брэнды, складывали другие.
Бонзы теперь обижены и мечтают повернуть историю вспять. Время ушло. Приднестровский телеканал выкладывает видеоролики в глобальную сеть. Если компьютер настроен на любой язык кроме русского, браузер его автоматически переводит как «Transnistria». Бонзы об этом не в курсе, других языков, кроме русского, политическая элита Приднестровья, за исключением разве что мидовцев, не изучала и не планирует.
Чем занималось тридцать с лишним лет приднестровское политическое руководство, вполне известно. Каждый уважающий себя приднестровский элитарий должен был заиметь не только четыре паспорта - молдавский, украинский, российский и румынский - но и купить себе квартиры - в Одессе, Кишинёве, а по возможности и в Болгарии. Тем временем часть населения в Приднестровье и по сей день не имеет молдавских паспортов - принципиальность и патриотические убеждения привели к тому, что эти люди оказались, по сути, в ловушке. При переезде в Россию их стаж не признаётся там, пенсия минимальная. Жить в Приднестровье можно, но выезжать куда-либо дальше — проблематично, а сейчас — вообще нереально, поскольку с молдавским паспортом в ЕС можно въехать без виз, и до России можно доехать даже на маршрутке через Польшу. С российским паспортом нужно летать самолетами, за тысячи долларов.
Исчерпан ли конфликт на Днестре? Если судить по обычным телодвижениям политиков, бизнесменов и населения Приднестровья — то о конфликте давно нет и речи. Все активные граждане левобережья Днестра паспортизированы Молдовой. Они ездят в Молдову по многим вопросам, включая бесплатные операции. В Приднестровье сложные медицинские манипуляции давно не делают, — медицина значительно отстала.
Могло ли быть лучше, чем сегодня, и кто виноват в том, что Молдова фактически всё равно остаётся расколотой, более того, — у неё репутация самой бедной и самой несчастной страны в Европе. Начало этому было положено не вчера. Ещё в «нулевые», в период правления Воронина, жители Молдовы любыми путями перебирались в Россию и страны Европы. Переходили через горы, мёрзли насмерть на подходе к Италии. Популярный бизнес в Молдове в те годы — покупаешь резиновый штамп за 50 долларов и ставишь его соотечественникам в загранпаспорт — берёшь за оформление визы пару сотен, а потом говоришь — «посольство отказало», ставишь печать, возвращаешь паспорт обратно. Такой бизнес по-кишинёвски. Теперь визы отменили. Кто не успел уйти пешком через ледники в горах — улетел на самолётах в последние годы.
В истории взаимоотношений между Кишиневом и Тирасполем были самые разные моменты. В начале «нулевых» Приднестровье выступало порой в роли эталона демократии. Когда в Молдове произошёл захват государства Ворониным и его командой, из Кишинёва в Тирасполь привезли атрибутику — знамёна и галстуки — одной из политических структур Молдовы. После неудачных выборов она оказалась там не востребована — а в Тирасполе её взяла на вооружение молодёжная организация, которая первые свои шествия по центру города проводила под флагами Евросоюза, выступая в поддержку демократических преобразований, против коммунистического авторитарного режима Владимира Воронина.
В отместку в Молдове даже возбудили некие уголовные дела против активистов в Тирасполе.
Мне самому довелось приложить руку к созданию и политических структур, и ряда негосударственных медиа на левом берегу Днестра, это было интересное время, и все думали, что впереди будет только лучшее. Медийные и политические удары по Молдове в те годы пошли ей на пользу. Пусть, не изменилось всё настолько, насколько, например, хотелось бы мне — но, всё же, главное — Тирасполь напрямую влиял на политическую площадку Молдовы, на настроения населения, — и элитариям Молдовы, и тамошним журналистам периодически становилось стыдно за свою провинциальность и темноту взглядов. Приднестровье в те годы в каких-то вопросах было не на ступеньку ниже, а, наоборот.
С тех пор минула уже четверть века, но грандиозных подвижек всё же не случилось ни в отношениях между официальными администрациями по обоим берегам Днестра, ни в сфере улучшения качества жизни. Понятно, что с точки зрения региональных кадров, Молдова, и Приднестровье хоть рассматривай его отдельно хоть вместе — имеют похожие проблемы, принципиальных политиков-идеалистов взять негде. В Кишиневе один крупный коррупционный скандал перетекает в другой, поменьше. В Тирасполе очередная элита бессовестней предыдущей, но и там, и там — речь идёт спустя десятилетия зачастую примерно об одних и тех же кланах, семьях, тусовках. Другим неоткуда взяться. От осинки не родятся апельсинки.
Тридцать с лишним лет Россия фактически поддерживает на плаву экономику Приднестровья. В прошлом — гигантскими объемами бесплатного газа, сейчас — объёмами меньше, но суть примерно та же. Смысл компромисса между официальными Тирасполем и Москвой примерно ясен. Тирасполь десятилетиями продвигает один и тот же концепт «маленькой ностальгии об усопшем СССР». Понятно, что это просто игра смыслов, пропагандистские шаблоны, один из которых «Вместе с Россией». Особо поражала в своё время актёрская игра первого президента Приднестровья Игоря Смирнова. Он делал брови домиком и говорил, как Горбачёв, коллекцией шаблонных фраз. В то же самое время ближайшие родственники первых лиц сказочно богатели, один, даже не посещая Приднестровье, много лет умудрялся руководить таможней… из Франции.
Какого уровня эти доходы — для понимания приведу простой пример. Когда одну тусовку компрадоров в Тирасполе сменила следующая, молодой начальник таможни, назначенный новым президентом в 2011 году после выборов, через три месяца отмечал в центре Тирасполя свой первый «заработанный» на службе миллион долларов, рассекая по тротуарам в невменяемом состоянии на гигантском джипе Toyota Prado. Это был очень молодой начальник таможни, у которого были покровители и повыше, он «брал» себе столько, сколько разрешали, и наверняка меньше, чем остальные.
Против родни Смирнова в России, помнится, даже возбудили какие-то дела, в итоге потомство много лет живёт на Кипре, всё у них, разумеется, хорошо.
У Смирнова в период президентства в Приднестровье была одна из знаменитых, шаблонных фраз — «за право жить на этой земле». Он произносил её буквально каждый день в новостях. Потомки Смирнова, полагаю, весьма щедрыми инвестициями оплатили право жить в спокойствии и безопасности на земле солнечного Кипра.
Игоря Смирнова с украинским паспортом на морской яхте как-то в открытом море ночью, заблудившегося, случайно спасли украинские моряки. Экс-президент Приднестровья в морской фуражке, как эдакий капитан Врунгель, случайно заплыл «не туда».
Как и в любой революции, одни принимают в ней активное участие, жертвуя собой, а другие извлекают баснословные прибыли. Это один из знаменательных итогов Приднестровской революции — обнищавшие люди, чьи дети ездят учиться и лечиться в Кишинёв и бесстыжая элита с ритуальными лозунгами о «единстве с Россией». Разговоры о серьёзном духовном различии с соседями — лишь разговоры. Очевидно, что сегодня любые пути из Приднестровья ведут в Кишинёв, не образно, — а буквально. И при необходимости власти Молдовы могут элементарно отозвать выданное ранее гражданство у любого, кто проявит нелояльность либо откажет в сотрудничестве с тамошними компетентными органами. С учётом того, что в Тирасполе местный парламент, руководства министерств и ведомств, региональные органы власти составляют отнюдь не фанатики некой идеи, а весьма прагматичные местечковые предприниматели, надо понимать насколько региональная ситуация для молдавских структур прозрачна.
Eщё пятнадцать лет назад установленных агентов структур Молдовы никто и не думал трогать, даже если они сидят в приднестровском парламенте, — весь этот междусобойчик берегов Днестра давно напоминает договорной матч по красивому разводу различных мировых центров. Донором «де-факто» уже давно объединённой Молдовы выступают и Евросоюз, и Россия. Есть ли разница в доходах тех, кто регулирует эти потоки со стороны ЕС и РФ, — мне неведомо. Быть может, её вовсе и нет. По крайней мере, иногда и Кремль, и Брюссель способны к скоординированным действиям, как показал кейс Плахотнюка.
Я не считаю, что Кишинёв и Тирасполь в своих шагах достойны непрерывного осуждения за попытку выжить в сложном мире, полном угроз и неожиданных вспышек насилия. В конечном итоге, их могут в следующий раз даже и не спросить, — просто однажды внезапно внешние игроки начнут эскалацию.
Что может помешать этим мрачным тенденциям? Стабильность, диалог и развитие.
Приднестровье вместо Молдовы
К Украине Приднестровье бы присоединилось до 2014 года не менее охотно чем к России, и это не только моё личное утверждение. Об этом неоднократно заявляли даже наиболее ориентированные на Москву официальные лица Приднестровской республики. Сегодня ситуация уже иная. Ни Украина, ни Россия в нынешнем виде не могут быть эталоном, и о присоединении буквальном к своим восточным соседям в Приднестровье мечтают не очень многие.
Вызывает не то, чтобы даже тревогу, а определенное сожаление всё более моноязычная атмосфера в Молдове. Речь идёт не о бытовых реалиях — там нет особых сложностей, но языковое неравенство в любом случае отражается на карьерных возможностях, в стране, где и без того ситуация в экономике весьма унылая.
Ни в Приднестровье, ни в Гагаузии нет оптимизма по поводу будущего в моноязычной стране, и региональная языковая либерализация здесь мало кого вдохновляет — Кишинёв моноязычием сознательно отсекает «чужих» от управления страной. Понятно, что если язык не родной, — то выучить его идеально невозможно. В особенности, с учётом столетий вполне привычной среды, где русский язык всегда доминировал в городах, а в сёлах всегда была смесь диалектов румынского-молдавского, русского и украинского.
В этой связи сама концепция Республики Молдова — как и само её название — это словно некое проклятие или несчастье. Молдова — это имя существующего региона в Румынии и название реки, протекающей в Румынии. Берега Днестра могли бы начать строить другую судьбу, более оптимистичную, хотя бы попытаться войти с обоих сторон в свою собственную реку.
Транснистрия, Нистрения или республика Днестр — это уже вопрос эстетики, жителей могли бы звать «приднестровцы» или «днестряне» - по названию своей реки, а не молдаване - по названию чужой реки и региона соседней страны.
Ничего кощунственного в подобного рода решении не случилось бы.
Я же не предлагаю назвать республику в честь реки Колыма, которая течёт в Магаданской области и гораздо мощнее Молдовы по любым параметрам. А гимном взять, например, известную в некоторых кругах песню «Окурочек»:
Из колымского белого ада
Шли мы в зону в морозном дыму,
Я заметил окурочек с красной помадой
И рванулся из строя к нему.
"Стой, стреляю!" - воскликнул конвойный,
Злобный пёс разодрал мой бушлат.
Дорогие начальнички, будьте спокойны -
Я уже возвращаюсь назад.
Реки Колыма и Молдова. Информационная справка
Реки Колыма и Молдова несопоставимы по своим масштабам, так как принадлежат к абсолютно разным классам водных объектов. Колыма — это гигантская водная артерия, протекающая на северо-востоке России по территории Магаданской области и Якутии, и впадающая в Колымский залив Восточно-Сибирского моря. Её длина составляет 2129 километров, а площадь огромного водосборного бассейна превышает 640 тысяч квадратных километров. В отличие от неё, Молдова является сравнительно небольшой европейской рекой, протекающей на востоке Румынии в исторической области Молдова и являющейся правым притоком реки Сирет. Протяженность Молдовы составляет всего 213 километров, что почти в десять раз меньше длины Колымы, а площадь её бассейна скромна и ограничивается примерно 4300 квадратными километрами.
Различия в объёме водных масс между этими реками ещё более колоссальны. Средний многолетний расход воды в устье Колымы достигает внушительных 3250 кубических метров в секунду, что делает её одной из самых полноводных рек России. Река Молдова обладает гораздо меньшим водным потенциалом: средний расход воды в её русле составляет порядка 32 кубических метров в секунду. Таким образом, по объёму сбрасываемой воды Колыма превосходит Молдову примерно в сто раз, неся гигантские объёмы пресной воды в суровый Северный Ледовитый океан.
Режим питания, климатические условия и хозяйственное значение этих рек также кардинально отличаются. Колыма протекает в зоне субарктического климата и вечной мерзлоты, из-за чего она скована льдом большую часть года — с октября по май или июнь. Основной объём её стока формируется за счёт таяния снегов и летних дождей, вызывая мощные весенние половодья. Река используется для судоходства в тёплый период и является важным источником гидроэнергии. Молдова же течёт в условиях умеренно континентального климата, берёт начало в живописных Буковинских Карпатах и питается как талыми водами горных снегов, так и регулярными осадками. Она практически не замерзает на долгий срок, а её водные ресурсы используются преимущественно для мелиорации, водоснабжения местных населённых пунктов и развития туризма в долине.
Восточноевропейское Монако
Определённо, Котовский со Сталиным в своё время вполне могли начать создавать из куска Украины и Бессарабии не Молдову, — а Колыму. По названию реки, но другой. Ну это так, из разряда чёрного политического сарказма. Национально мыслящие писатели и журналисты нынешней Молдовы идею бы, безусловно, оценили и обсуждали б, как бы им жилось в такой вот Республике Колыма. Или даже на финский манер — «республика Колымаа», в честь финно-угров, как корня славян, составной части будущей новой политической постсоветской нации колымчан.
Относительно языковых норм в «Молдове хорошего человека» вместо «Молдовы курильщика» можно было бы поискать приличные примеры стран, где гармонично соседствуют различные языки. Наиболее подходящие примеры — Швейцария, Люксембург, Финляндия, где шведский язык никто не дискриминирует.
«Шведский язык является официальным государственным языком в Финляндии наряду с финским языком. Это закреплено в Конституции страны, которая гарантирует гражданам право использовать как финский, так и шведский язык в органах государственной власти и национальных судах.»
На месте сегодняшней конституционной территории Республики Молдова можно вполне представить себе новое, «восточноевропейское Монако». Или «Приднестровская Швейцария». Ассоциации, образы могут быть любые. Главное — суть. Шанс реализации подобного проекта вполне имеется. Пока страны-доноры дают ещё хоть каких-то денег.
Сейчас из Кишинёва ничего не слышно об экономических успехах. Половина населения сбежала. Молдова уже приглашает выходцев из стран Юго-Восточной Азии, их становится всё больше, — это уже тенденция. Те, кто когда-то видел себя особой белой костью, «румынами» и считал, что «русофоны» — это «плохо» — уже либо умерли, либо давно разочаровались в радикальных идеях. Год от года Молдова медленно превращается из страны сёл и селян в типичную восточноевропейскую провинцию, с точно такой же одомашненной молодёжью, торчащей в соцсетях и слушающей всё ту же музыку, что и молодёжь всех прочих стран Европы.
У молдавских политиков, в отличие от фигур элит Приднестровья, есть волшебный ключ легитимности. А ещё не мешало б сделать приличный вид, хоть немного, хоть для вида постыдиться своего прошлого времён начала девяностых. Убрать языковую дискриминацию. Ведь смысл не только в разрешении сложных вопросов государственного устройства. Смысл в поиске неких решений, которые превратят республику «бедных и несчастных» в хоть сколько-нибудь умеренно оптимистичный регион Восточной Европы. В котором будут думать о развитии и новых экономических тенденциях. В мире, где люди уже почти прекратили пить вино, гордиться километрами подвалов с винными бочками — в этом никакой ни пользы, ни перспективы. Идеологии надменной тупости также пора найти надлежащую альтернативу.
Тридцать лет назад берега Днестра вполне бы могли связать общие ценности национал-демократии, когда на двух берегах реки с одной стороны молдавско-румынское, а с другой - русско-украинское общества пытались бы создать нечто гармоничное, убрав идеалы и обиды пьяного села куда подальше. Вместо этого в Молдове на троне оказался бай, словно в азиатском халате, любитель похвалы Воронин, а в Приднестровье лукавые хитрецы просто извлекали прибыли из своих контрабандных схем с Киевом.
Теперь уже не до изучения тонкостей тех, или иных идеологий. В XXI веке всё немного не так, как в предыдущем.
Многие шансы упущены, и то, что было уместным вчера, — сегодня уже не имеет смысла, сегодня почти катастрофа.
По обоим берегам Днестра осталось слишком мало людей, и привлекать специалистов куда-либо трудно, да и особо некуда. Долго запрягать некогда тоже.
Кишинёву и Тирасполю пора просыпаться и вести вдумчивый диалог о компромиссах и общих целях.
*Решением Верховного суда Российской Федерации от 17 ноября 2014 года, УНА-УНСО признана экстремистской и её деятельность запрещена в России.
** Минюст России признал иностранным агентом первого главу МИД РФ Андрея Козырева.
*** Анатолий Чубайс объявлен в международный розыск .
