Но трагедия Гран-Чако парадоксальным образом изменила Боливию навсегда, запустив тектонические процессы деколонизации.
Именно там, в раскалённых окопах «зелёного пекла», бесправные индейцы-аймара и кечуа впервые заговорили со своими однополчанами-метисами на равных. Они вместе делили последний глоток затхлой воды, вместе шли под пулемётный огонь и вместе умирали за страну, которая считала их людьми второго сорта.
После такого опыта возвращаться к старому колониальному порядку, где индеец обязан был безропотно кланяться белому господину в Ла-Пасе, было уже невозможно. Вчерашние окопы сплотили угнетённых.
Именно ветеранские организации индейцев стали ядром новых левых движений. А молодые офицеры-патриоты, своими глазами видевшие шкурничество и бездарность олигархической верхушки, создавали тайные общества, которые позже привели к власти левых военных-националистов (таких как Давид Торо и Херман Буш).
Из этой фронтовой среды выросли идеи и лидеры великой Боливийской революции 1952 года, которая свергла старую олигархию, ввела всеобщее избирательное право для коренных народов и национализировала оловянные рудники. Точно так же, как через полвека Эво Моралес национализирует газ.
Моралес прекрасно знал эту историю. Называя декрет о национализации «Герои Чако», он без лишних слов транслировал каждому боливийцу:
«Мы всё помним. Помним, как наших дедов погнали умирать за чужую нефть, которую они так и не увидели. Помним, как их цинично обманули. Помним, кто наживался на их крови — и тогда, в тридцатых, и сейчас, когда транснациональные хищники высасывают наш газ. Сегодня мы не просто забираем свои ресурсы. Мы возвращаем исторический долг. Долг тем героям, которые погибли в пустыне за химеру, навязанную иностранными хозяевами».
Более того, Моралес связал призраков прошлого с современностью через конкретную географию. Дело в том, что крупнейшие газовые месторождения, которые указ № 28701 забирал у корпораций, находятся в департаменте Тариха — то есть прямо в Гран-Чако, на бывшей прифронтовой полосе.
И когда Эво Моралес лично приезжал на эти объекты в рабочей каске, он стоял на земле, под которой лежали кости павших солдат, и говорил: «Эта земля полита кровью наших отцов. Теперь она наконец-то принадлежит нам». И это была не просто предвыборная риторика.
Это была чистая политическая теология исторического возмездия.
Поражение в Чакской войне оставило в боливийской коллективной душе глубокую, незаживающую рану. И Моралес гениально превратил эту вековую боль в реактивное топливо для своих реформ.
Он выстроил мощнейший нарратив, в котором его «социализм XXI века» выглядел не абстрактной теорией, импортированной из Венесуэлы или Кубы, а сугубо боливийским, выстраданным проектом восстановления справедливости.
От замученных жаждой героев Чако — к триумфу национальной независимости.
От предательства американских нефтяных монополий в 1930-х — к неолиберальному грабежу в 1990-х.
От национального унижения, которое нельзя забыть, — к исторической победе, которую нужно завоевать.
Именно поэтому, анализируя битву за боливийский газ образца 2006 года, невозможно пройти мимо «зелёного пекла» Гран-Чако. Иначе вы никогда не поймёте, почему простые индейские крестьяне плакали от счастья, глядя, как армейские грузовики занимают газовые промыслы.
Они плакали не о кубометрах метана и не о профиците бюджета. Они плакали о своих дедах и прадедах, чьи безымянные кости до сих пор лежат под слоем сухой глины в колючем кустарнике монте за сотни километров от родного дома.
Эво Моралес вернул боливийцам не просто ресурсы — он вернул им смысл тех великих и страшных жертв. И именно это сделало его указ не просто экономической мерой, а священным актом деколонизации Боливии.
