Мы оставили Боливию в октябре 2003-го с дымящимися баррикадами и пустым президентским креслом. Гонсало Санчес де Лосада, тот самый «чикагский мальчик», упорхнул на вертолёте в Майами. На смену ему пришёл Карлос Меса — интеллигентный журналист, историк и телеведущий, который до этого сидел в кресле вице-президента и, кажется, сам не ожидал, что ему придётся разгребать авгиевы конюшни. У Месы было хорошее лицо, честные глаза и полное отсутствие реальной власти. Армия ему не доверяла, олигархи смотрели волком, а улица, распробовавшая вкус победы, требовала продолжения банкета.
Первое время казалось, что Меса сможет стать компромиссной фигурой. Он пообещал референдум по газовому вопросу — и в 2004 году действительно его провёл. Народу задали несколько хитро сформулированных вопросов, суть которых сводилась к одному: «Хотите ли вы, чтобы государство контролировало газ и получало больше денег?» Разумеется, народ ответил оглушительным «да». Но когда дело дошло до конкретного закона, выяснилось, что Меса и его окружение вновь пытаются усидеть на двух стульях. Их вариант оставлял львиную долу прибыли иностранным корпорациям на уже действующих месторождениях и лишь чуть-чуть увеличивал налоги на новых. Газ принадлежит народу? Формально да. Но деньги — по-прежнему «Бритиш Петролеум» и «Репсолю».
Улица взревела вновь. Если первая Газовая война была стихийным взрывом отчаяния, то вторая, назревавшая весной 2005-го, была уже хорошо организованным наступлением. И штаб этого наступления находился в Чапаре, в скромном доме под жестяной крышей, где работал Эво Моралес. К тому моменту MAS превратилась в самую мощную оппозиционную силу страны, контролировавшую целые регионы. Шахтёрские профсоюзы, крестьянские федерации, советы старейшин индейских общин — все замыкались на этого человека в свитере.
Требования были простые: полная национализация нефтегазового сектора. Не «увеличение налогов», не «пересмотр контрактов», а национализация. Чтобы прибыль шла в боливийскую казну, а не в офшорные сейфы. Второе требование — созыв Учредительного собрания для написания новой Конституции. Старая, доставшаяся в наследство от колониальных времён и военных диктатур, откровенно игнорировала существование индейского большинства.
В мае 2005 года грянуло. Сотни тысяч людей вышли на улицы. Шахтёры спустились с Потоси, размахивая динамитными шашками. Крестьяне перекрыли трассы, парализовав снабжение городов. Ла-Пас оказался в осаде. Движение «Фехуве» из Эль-Альто, то самое, что сыграло решающую роль в 2003-м, снова вывело людей на кольцевую дорогу, отрезав столицу от аэропорта.
Меса заметался. Пытался ввести чрезвычайное положение. Пытался договориться. Но договариваться с ним уже никто не хотел — кредит доверия был исчерпан до нуля. В июне 2005 года, после нескольких недель непрерывных протестов, он вышел к журналистам и дрожащим голосом зачитал заявление об отставке. Второй президент за два года, изгнанный улицей. Временным главой государства стал председатель Верховного суда Эдуардо Родригес, человек без политических амбиций, единственной задачей которого было довести страну до новых выборов.
Выборы назначили на декабрь 2005 года. Эво Моралес шёл на эти выборы как бесспорный фаворит. Опросы давали ему от 30 до 35 процентов — для Боливии, где политическое поле было расколото на десяток партий, это было колоссальное преимущество. Истеблишмент охватила паника. Они вдруг осознали: этот индеец, которого они годами третировали, сажали в тюрьму, избивали и выгоняли из парламента, реально может стать президентом.
И тогда против него развернули кампанию, равной которой Боливия давно не видела. Все средства были пущены в ход.
Первое и самое грязное — обвинения в наркоторговле.
Дескать, как это профсоюзный лидер кокалерос может быть чист? Он наверняка крышует наркотрафик. Газеты, принадлежавшие олигархии, печатали статьи с «разоблачениями», где Моралеса называли «наркобароном в пончо». Телеканалы крутили сюжеты о его связях с колумбийскими картелями. Никаких доказательств, конечно, не приводилось.
Второе — обвинения в терроризме. Моралеса связывали с колумбийской герильей ФАРК, с перуанскими маоистами «Сендеро Луминосо», с кем только не связывали. Посол США в Боливии Дэвид Гринли публично заявлял, что «Моралес представляет угрозу для демократии и региональной безопасности». Американские дипломаты не стеснялись в выражениях: они прямо называли лидера MAS «наркотеррористом».
Третье — экономический шантаж. Из Вашингтона и Брюсселя звучали прозрачные намёки: если выберете этого, помощь будет урезана, инвестиции уйдут, страна погрузится в изоляцию. Та же песня, что и в 2002-м, только громче. Олигархи в Санта-Крусе, живущие за счёт агроэкспорта, шантажировали: если этот индеец-социалист победит, богатый восток отделится от нищего запада.
Четвёртое — расизм чистой воды. В частных разговорах, на закрытых вечеринках и даже в телеэфирах звучало: «Неужели нами будет управлять индеец, жующий коку?» Этот аргумент не проговаривали прямо с трибун, но он фоном шёл через все медиа. Эти люди неспособны управлять государством, у них нет образования, нет культуры, их место в поле с мотыгой.
Против Моралеса объединились все. Правые партии, бизнес-ассоциации, католическая церковь (иерархи, не низовые священники), крупные СМИ, иностранные посольства. Это был настоящий заговор элит. Ставка была проста: запугать обывателя настолько, чтобы он либо не пошёл на выборы, либо проголосовал за «безопасного» кандидата. Таким кандидатом элиты видели Хорхе Кирогу, бывшего президента из партии «Национальное демократическое действие», или Самуэля Дориа Медину, бизнесмена с обложки «Форбс».
Но вышло ровно наоборот. Чем громче элиты кричали об «угрозе», тем больше простых людей сплачивалось вокруг Моралеса. Логика народная проста: если против него объединились все, кто нас грабил и унижал, — значит, он правда наш.
Моралес отвечал на атаки в своём стиле. Спокойно, с юмором, не опускаясь до ответной грязи. «Они называют меня наркобароном, — говорил он на митингах. — Но если я наркобарон, то где мои дворцы, где мои яхты? Я живу в том же доме, что и двадцать лет назад. Моё единственное богатство — это вы».
Особенно мощно он парировал обвинения в терроризме. «Террористы — это те, кто расстреливает безоружных крестьян. Террористы — это те, кто уморил голодом тысячи детей, пока сидел в министерских креслах. Мы не террористы, мы — народ».
Кампания набирала обороты. Агитационная машина MAS работала на чистом энтузиазме. Крестьяне шли от деревни к деревне, рассказывая о программе партии. На митингах развевались уипалы — радужные флаги коренных народов — вперемешку с красно-жёлто-зелёными боливийскими триколорами.
18 декабря 2005 года. День выборов. Явка была рекордной. Люди стояли в очередях часами, чтобы опустить бюллетень. Когда закрылись участки и пошли первые экзит-полы, стало ясно: случилось то, что ещё пару лет назад казалось невозможным. Эво Моралес побеждает в первом туре. С результатом 53,7% — абсолютное большинство, какого в Боливии не добивался ни один кандидат за десятилетия.
Это была не просто победа на выборах. Впервые в истории континента индеец, представляющий коренное большинство, стал президентом. Ла-Пас взорвался салютом. В Эль-Альто люди плакали от счастья. В Чапаре, на тех самых полях, где когда-то ходил босоногий пастушок, танцевали до утра.
Против него опробовали всё: тюрьму, побои, клевету, угрозы, вмешательство сверхдержавы. Ничего не сработало. Человек, который пас лам и месил тесто в пекарне, который поклялся никогда не надевать галстук, стоял на пороге президентского дворца. Что он сделает дальше? Как изменит страну, которая веками жила по законам колонизаторов?
