Небольшое предисловие перед началом нового цикла. Готовя статьи по биографии Эво Моралеса, я, конечно, ожидал, что будет жесть. Латинская Америка как-никак. Но в данном случае в Боливии на стыке веков жесть зашкаливала даже по меркам региона.
Но об этом вы почитаете, я же сейчас про другое.
Вот США, которые в то время активно навязали всем вот эту повесточку толерантности к людям разных рас, вводили понятие хейтспича, запрещая целый ряд слов, оскорбительных для рас и народов, вводя у себя так называемую положительную дискриминацию белых и прочее, прочее, прочее...
И в то же время в Боливии уже на практике проводили политику: загнать этих «неполноценных» аймара в стойло, чтобы они не мешали белому меньшинству страны продавать её в американских и европейских интересах. Вот такая вот толерантность и инклюзивность.
Ну а про действия Американского управления по борьбе с наркотиками (DEA) в Латинской Америке — это стопроцентный случай, когда лекарство хуже болезни, и какими бы словами ни прикрывались, но DEA в ЛА — это инструмент неоколониализма, а не полиция. Из Боливии их выгнали, а вот в Мексике своего Моралеса не нашлось, и те в итоге ввергли страну в криминальные войны. Виктор Козырев
Представьте себе страну, где у вас под ногами лежит настоящая гора денег. Вы в буквальном смысле ходите по золоту. Только это не золото, а природный газ. По запасам — второе место в Южной Америке после Венесуэлы. По логике, такая страна должна купаться в роскоши, как какой-нибудь арабский эмират. Но, как вы уже догадались по тону автора, логика и реальность в Латинской Америке — две параллельные вселенные.
Октябрь 2003 года. Боливия. Страна, которую бог забыл, а транснациональные корпорации очень даже помнят. Холодное высокогорье, разреженный воздух и люди, доведённые до ручки. Начиналась так называемая «Газовая война». Не журналистский штамп, а самая настоящая война, где с одной стороны — танки и армейский спецназ, а с другой — шахтёры в касках, крестьяне в пончо и тётки, торгующие на рынках. Коктейль Молотова против автоматической винтовки. Классика жанра.
А теперь давайте разберёмся, откуда вообще взялась искра. Весь сыр-бор разгорелся из-за банальной, казалось бы, вещи — логистики. Правительство Боливии во главе с президентом Гонсало Санчесом де Лосадой, получившим образование в Чикаго и мыслившим как прилежный ученик Милтона Фридмана, придумало гениальный план. Надо продавать газ. Логично? Логично. Но дальше начиналась особенная латиноамериканская геополитика. Продавать газ решили через порты Чили.
Вот тут у любого боливийца, даже самого аполитичного, срабатывает исторический триггер. Очень сложные чувства боливийцы испытывают к Чили. В конце XIX века в ходе Тихоокеанской войны Чили оттяпала у Боливии выход к морю. Просто взяла и отрезала кусок побережья, превратив Боливию в страну-инвалида без выхода к океану. С тех пор прошло больше ста лет, но боль от той потери — фантомная, ноющая, незаживающая. Боливия до сих пор содержит военно-морской флот на озере Титикака. Флот без моря — это символ национальной боли и надежды на возвращение побережья.
И тут является президент-технократ в дорогом костюме и говорит: «А давайте отдадим наш священный газ чилийцам на экспорт? Они там переработают, продадут американцам, а нам, так уж и быть, копеечку капнет». К тому же выяснилось, что весь этот проект строился по классической неоколониальной схеме. Газ добывают иностранные корпорации, налогов почти не платят, прибыль уходит в Техас и Лондон, а местным достаются только испорченная земля и обещания «озолотиться потом».
Терпение лопнуло. Жители бедного пригорода Ла-Паса Эль-Альто, города, где процент коренного населения зашкаливает, а уровень доходов пробивает дно, просто перекрыли дороги. Вообще всё движение в стране. Ни проехать, ни пройти. Шахтёры спустились с гор со своими динамитными шашками (это не фигура речи, динамит у них — профессиональный инструмент, и кидаются они им виртуозно). Крестьяне-кокалерос, чей традиционный уклад жизни годами пытались уничтожить американские агенты из Управления по борьбе с наркотиками (DEA), двинулись в столицу.
Власть включила режим «закручивания гаек». Армия получила приказ наводить порядок. И тут начался настоящий ад. Солдаты открывали огонь боевыми патронами по безоружным демонстрантам. Снайперы работали по людям, которые просто стояли с флагами. Цифры чудовищные: за несколько недель погибло более шестидесяти человек, раненых — сотни. Кровь буквально текла по брусчатке городов.
Самое страшное случилось в городке Уарани. Военные просто заблокировали людей в домах и открыли шквальный огонь. Там погибли дети. После этого внутри правящей элиты начался раздрай. Министры начали подавать в отставку, осознав, что их имена будут навсегда вписаны кровью в историю страны.
Но де Лосада упёрся. Он искренне верил, что горстка бунтовщиков-индейцев рассосётся при виде штыков. Типичная ошибка кабинетного экономиста.
Народ, наоборот, только разъярился. К рабочим и крестьянам присоединились студенты, учителя, даже полицейские в какой-то момент отказались стрелять в своих. Страна погрузилась в хаос. Бензин кончился, продукты подорожали в разы. Казалось, что Боливия летит в кровавую бездну гражданской войны. И в этот момент на авансцену, словно прожектором высвеченный, вышел он.
Человек в простом свитере, без галстука, с лицом, которое не встретишь в совете директоров. Эво Моралес. Лидер кокалерос — крестьян, выращивающих листья коки. Он не был ещё президентом, он был депутатом и главой профсоюза, которого власть ненавидела лютой ненавистью. Именно его, потомственного индейца аймара, правительство немедленно обвинило в подстрекательстве к мятежу и организации блокад. Мол, это всё происки наркомафии и коммунистического подполья. Знакомые песни, правда?
Но для миллионов обездоленных он был не «наркотеррористом», а единственным, кто говорил с ними на одном языке. В прямом и переносном смысле. Пока де Лосада читал речи на испанском, полные заумных экономических терминов, Моралес объяснял просто: «Они хотят украсть у нас последнее. Газ должен принадлежать народу, а не транснациональным корпорациям».
Давление достигло критической массы. 17 октября 2003 года президент Гонсало Санчес де Лосада, тот самый «чикагский мальчик», который обещал сделать Боливию современной, тайком, словно воришка, бежал из президентского дворца. Бежал не на лимузине, а на вертолёте, потому что дороги контролировали восставшие. Он улетел в Майами, в свою комфортную эмиграцию, оставив после себя трупы, дымящиеся баррикады и полностью деморализованную страну.
Власть перешла к его вице-президенту Карлосу Месе, интеллигенту и журналисту, который тут же объявил о проведении референдума по газовому вопросу. Но народ уже распробовал вкус победы. Оказалось, что если не бояться, то президенты улетают на вертолётах, а корпорации начинают нервно курить в сторонке. С этого момента стало понятно: старая Боливия, где кучка белых элит решала судьбу индейского большинства, закончилась. На её место заступало что-то новое, пугающее и одновременно манящее.
И в центре этого тектонического сдвига стоял Эво Моралес. Его обвиняли в организации госпереворота, в радикализме и связях с Уго Чавесом. Но именно «Газовая война» превратила его из регионального профсоюзного вожака в общенационального лидера. Очень вовремя. Потому что совсем скоро, буквально через пару лет, этот человек без галстука сядет в президентское кресло и навсегда изменит ход истории целого континента.
Как он к этому пришёл и что из этого вышло — читайте в следующих статьях нашего цикла «Настоящий индеец! Взлёты и падения Эво Моралеса».
