27 мая в Йошкар-Оле я присутствовала на судебном заседании по «делу Юрия Ускова», а после нам с ним удалось побеседовать. Даже из одного дня судебного процесса было понятно, что у Оршанского района Марий Эл нет к нему претензий, что он в самом деле деятельно развивал купленную за большие деньги землю, которая без его участия, вероятнее всего, осталась бы заброшенной. «Пострадавшей стороны» даже не было на процессе. Тем не менее, на следующий день обвинение запросило для основателя компании «iSpring» Юрия Ускова четыре года колонии со штрафом в 800 тысяч рублей. 5 июня суд должен вынести решение.
Не берусь предсказывать, чем завершится это печальное дело, которое не должно было начаться – но началось, не должно было продолжаться – но продолжилось. Слишком многое происходит неправильно. Публикую нашу беседу, в которой удалось поговорить о сути процесса, о жизненном кредо Юрия Ускова, о специальной военной операции и о том, чем он продолжает заниматься.
Юрий Викторович, слышала, вы начинаете новый проект в Кирове?
Да, там две истории: компьютерная школа «Инфосфера», это дополнительное образование, и частная школа, которую мы будем развивать как общеобразовательную. Она пока начальная, но мы её доведём до одиннадцатого класса. Две эти школы будут работать вместе. Мы сделаем ремонт, обучим преподавателей, обеспечим их ресурсно. Кроме того, я сделаю фонд, куда, может быть, привлеку вятских предпринимателей, чтобы образование могли получать талантливые дети из нуждающихся семей. Я хочу, чтобы они оставались в своём городе, в своём регионе и приносили пользу, в данном случае, городу Кирову.
Почему именно там?
Надо понимать, что в нашем регионе [в Марий Эл] 90% русского населения – из Вятской губернии. Семья моей мамы была из Вятской губернии, возможно, что и семья отца тоже, но на сто лет раньше.
Эти молодые люди должны будут потом где-то отрабатывать?
Нет. У нас в институте есть правило, что гранты на обучение – возвращаемые, а в школьных проектах – нет никакого формального договора. Но есть этическое соглашение. Мы сразу говорим, что предоставляем гранты тем людям, которые хотят, чтобы их дети потом оставались в регионе и развивали регион. Это этическое соглашение не всегда потом выполняется, но мы всегда так действуем, и я считаю, что это правильно.
Как вы находите таких детей?
Тут сложная история. Либо учителя находят, либо я сам кого-то знаю… Проблема в том, что часто такие люди – скромные, они считают, что частное образование не для них. Их ещё надо найти и объяснить, что у вас талантливый ребёнок и мы хотим помочь. Зато другие люди, бывает, приходят и говорят «дайте нам грант, мы только два раза в год в Турцию ездим, денег совсем не хватает».
Судебный процесс, который продолжается уже год и четыре месяца, как-то повлиял на вашу деятельность, на вашу энергию?
На энергию повлиял. От энергии предпринимателя в жизни очень многое зависит. В прошлом году мы планировали вырасти на тридцать с лишним процентов, а выросли меньше, чем на пятнадцать.
Может быть, это связано со сложной политической, международной обстановкой?
Отчасти связано, но не так сильно. Международная обстановка создаёт нам сложности не в плане зарабатывания денег, а в плане транзакционном: как завести деньги в Россию. Потому что Запад режет каналы. Но продукт хороший, его покупают по-прежнему, несмотря на санкции. Большая часть сложностей связана с давлением на меня. Дело в том, что это давление сжирает огромное количество энергии. Если бизнес просто едет – это не так страшно. Но если ты хочешь, чтобы он развивался, – это забирает очень много энергии. Как ускоряющийся автомобиль. И этой энергии не хватает. Год назад я вообще был чуть живой. Но в мае прошлого года Иван, старший сын, вернулся в бизнес, начал мне помогать. Это очень значительная помощь, мне стало полегче. Но когда у тебя две третьих энергии выпили – что-то не получается или получается медленнее.
Вы замечаете какую-то поддержку государства в вашей деятельности для помощи фронту? Беспилотники, радиоэлектронная борьба…
Нет, не замечаю. Я знаю, что представители Минпромторга держали в руках наши изделия, одобряли их.
«Наши» - это чьи?
Собранной мною команды «КБ-Сотник». Как вы знаете, Андрей Морозов, он же Мурз, взялся разрабатывать идею: радиосвязь для бронетехники. Танки наши быстры, но они слепы и глухи. Есть известный сюжет с танком «Алёша», когда танкист получил приказ, закрыл люк – и всё, больше у него связи не было… он действительно героически воевал, но не мог получить указания из штаба и не понимал, что видно с коптера. В 2022 году Мурз сказал о необходимости найти решение, и я предложил за это взяться. Я не специалист в области радиосвязи, хотя моё первое образование – радиолокация. Постучался к разным людям, и что-то они меня продинамили. В итоге я привлёк толкового инженера, мы сделали сами, и к февралю 2023 года первую партию отдали в войска. В течение 2023 года наладили серийное производство на двух площадках. Продукт был действительно добротно сделан, раза в три лучше, чем у украинцев. Там была автономная система питания – то есть если танк подбили, рация будет работать, пока жив аккумулятор, примерно сутки (при активном радиообмене) или дольше. Она поддерживала все основные типы защищённой радиосвязи, потому что если ты пользуешься незащищённой рацией в танке – ты помогаешь противнику себя убить. При стоимости примерно сто сорок тысяч за изделие, мы поставили в войска более трёх с половиной тысяч таких изделий. Мы обращались в разные инстанции – Минпромторг, Главное управление связи, Управление перспективных межвидовых исследований МО РФ, Общероссийский народный фронт – с просьбой поддержать проект, но это так и не получилось. Хотя важные люди говорили «да, это очень нужно, очень важно».
Также мы сделали пехотную версию «сотника». Сейчас она нужна мобильным огневым группам. Бронетехника сейчас воюет очень мало, и этот проект я сворачиваю. Сейчас нужно бороться с дронами-разведчиками, дронами-ретрансляторами, и я планирую направить свой ресурс туда. Что я увидел: технически все средства есть. Не хватает интегратора, который соберёт это в работающую систему. Понимание, что нужно делать, у меня есть. И даже есть подразделение, которое готово этим заниматься. Мой сын Василий в этом очень хорош. Его после ранения перевели на технические задачи, и он имеет опыт применения, понимает, как это нужно организовать. Так что он помогает.
Простой сценарий: зачистить небо. Примерно 80% атакующих FPV-дронов сейчас управляются с помощью ретрансляторов. Ретрансляторов мало, и они дорогие. Соответственно: не надо сбивать FPV-дроны – надо сбивать ретрансляторы, и тогда у противника какое-то время не будет возможности нас атаковать. Если мы сможем убрать с неба ретрансляторы хотя бы на час-два – получим возможности для атаки. Мы сможем просто колоннами заходить и занимать, что захотим. Принцип победы – это концентрация ресурса.
Говорят, что сейчас невозможно силы концентрировать…
Да, потому что мы не завоевали небо. Хотя технологии для того, чтобы забрать небо, – есть.
Что такое интегратор, о котором вы говорите? Это ведь государство должно быть таким интегратором?
Конечно, должно быть.
А чем занимается ваш брат?
У него отдельный проект, он занимается РЭБ. Он сделал качественный дешёвый РЭБ. В то время, когда РЭБ стоил 500 тысяч, он РЭБ с примерно таким же функционалом продавал за 80 тысяч. И оказывался в минусах, потому что он не предприниматель, а инженер. Но в чём сложность: противник использует всё больше и больше частот, соответственно, надо всё больше частот покрывать. И устройство становится дороже. К тому же у противника более сильная радиоэлектронная разведка. Он видит, что используем мы в плане РЭБ, и меняет частоты. Это понятные, решаемые вопросы. Но в армии не хватает достаточного количества офицеров, которые способны этим заниматься. Сейчас наши рэбмены и передовая часто выступают как враг наших же дроноводов. Потому что они сбивают наши же дроны. Они сейчас не знают, чей дрон летит. У каждого командира отделения, а может быть, и у каждого солдата должен быть планшет с боевой обстановкой. Там должно быть понятно, какой дрон – наш, какой – вражеский. Боевая осведомлённость противника, к сожалению, в этом смысле выше. У противника ещё в начале конфликта была система «крапива», теперь система «дельта». А у нас тоже вроде бы есть… но очень, очень медленно оно продвигается. И не хватает компетенций.
Может быть, армия работает на оборону уже взятого, а не на продвижение?
Проблема не в этом. Проблема в том, что нам всё продвижение даётся очень дорого. Так нельзя воевать. У нас в стране нет столько людей. Должны воевать технологии, а не люди. А чтобы воевать технологиями – нужны серьёзные изменения.
Вам-то самому что нужно, какая поддержка?
Мне нужно, чтобы с меня сняли давление. У меня жрут энергию мою. У нас, во-первых, есть вредные мировоззренческие установки советского времени о том, что предприниматель – это упырь, который пьёт кровь трудового народа. Значительная часть и чиновников, и правоохранителей воспринимают предпринимателей как зло, с которым можно мириться, но, по возможности, надо его давить. Я это и на себе ощущаю.
Даже когда я заключал это договор [который сейчас стал поводом для судебного разбирательства] на комплексное развитие территории в 2013 году, восприятие было таким же: «богатая организация, надо содрать с них побольше». Кадастровая стоимость этой земли была 5 рублей 80 копеек за квадратный метр. Но как только я появился, она стала стоить 90 рублей за квадратный метр. Именно поэтому! Там рядом участок, смежный, где земля, по кадастру, и сейчас стоит примерно 5 рублей 70 копеек за квадратный метр… потому что она никому не нужна. Если я полностью заплатил за приобретённые участки по условиям договора, как это можно назвать хищением?..
А какая была рыночная цена?
Сейчас они оценивают в 200 рублей за квадратный метр. Но в 2013 году, по аукционной документации, рыночная оценка была меньше 75 рублей за квадратный метр. А я купил за 90. И одни только коммуникации проложил на более чем 350 рублей на квадратный метр. Я сразу понимал, что проект не прибыльный, что это клубный посёлок. Я понимал, что мне придётся пойти на расходы, и что эти расходы не вернутся. Мы предполагали, что люди будут сами строить себе дома. Сначала так и получилось, некоторые, кому это было надо, заходили и строили. Но человек-айтишник, когда он строит, - немножко выпадает из своего основного дела, для него это геморрой. Второе, что я не учёл: желание жить на природе, в своём доме, возникает ближе к сорока. А у нас средний возраст – тридцать. И мы не нашли достаточно желающих. Тогда мы решили, что построим небольшие каркасные дома, чтобы там мог комфортно жить человек один или с небольшой семьёй. И мы их построили, некоторые до финального состояния довели. Но айтишники их всё же не покупали. А на открытом рынке я эти дома не продавал, потому что это клубный посёлок. Тогда я эти каркасные дома решил разобрать и перевезти, с мыслью, что наши сотрудники ещё дорастут до желания жить в своём доме на природе. И мы эти дома перевезли в детский лагерь «Чудо-кони». Начали строить новые дома под аудиторию 40+. Построили пять домов, продали из них три и решили, что будем строить по мере востребованности. Кроме того, в 2022-м году у меня появилось новое направление, куда деньги тратить.
Вы на днях выступали на «Русском университете». О чём говорили?
Как раз о том, что нам надо расчистить смысловое поле про предпринимательство. Кроме того, люди думают, что бизнес – это извлечение прибыли. На самом деле, предприниматель делает всё из ничего. Ты сам создаёшь ресурс. Ты много работаешь. Ты тратишь меньше, чем зарабатываешь. Бизнес растёт за счёт способности организовывать производство, вовлекать других людей, развивать людей. И это возможно, особенно в IT, где регуляторики меньше, а роль интеллекта и трудолюбия – выше. Ещё и потому возможно, что рынок в IT не очень насыщенный.
Второй момент: мы должны кое-что осознать про нашу страну. У нас есть предубеждение, что Россия – это авторитарная страна, где без начальства ничего не решается. Нет. Россия – это, в значительной степени, проект частных лиц. Даже призвание Рюрика – проект частных лиц. Новгородцы, которые осваивали бескрайние просторы, - частные лица. ЧВК «Ермак», которую наняли купцы Строгановы, чтобы решить вопрос с сибирским ханом, - частные лица. Но при этом у Строгановых не было мысли самим стать сибирскими ханами. Есть частная инициатива – и есть имперское сознание русского народа. Минин и Пожарский – частные лица, торговец и военный пенсионер… Университет – частная инициатива Михаила Васильевича Ломоносова. И у нас в стране очень много создано частными лицами. Мы недооцениваем роль частных лиц в том, что Россия стала Россией. Некоторые советские мировоззренческие ограничения мешают нам правильно посмотреть на вопрос, и от этого он кажется не имеющим решения. Россия – в значительной мере проект частных лиц, и частные лица многое решают и на многое влияют, даже если система не располагает к этому.
Русский человек – это индивидуалист, это медведь. Медведь – не стайное животное. В мирном, спокойном состоянии мы всегда проявляем себя как индивидуалисты. Нам нужно соблюдать дистанцию до другого человека. Но мы – развитые индивидуалисты. У нас есть богатый опыт, и в состоянии ахтунга мы умеем объединяться и действовать сообща. Поскольку у нас такое состояние было очень часто – у нас эта функция очень хорошо прокачана. Если надо, мы хорошо объединяемся и вместе работаем. Чем выше ахтунг – тем больше объединяемся. В Великую Отечественную войну мы прекрасно объединялись и действовали продуктивно. Но когда нам рассказывают про общинность-соборность-колхозность, мы не понимаем про себя, что наша модель – более сложная. Есть примеры самоорганизации людей. Артели, ватаги ушкуйников, думаю, пошли в основном из Новгорода. Этот формат унаследовали казачества. Да, русские люди умеют самоорганизовываться, сильное демократическое начало в нас есть. Мы Сибирь освоили, фактически, без государева ведома – сами. Но нам централизованное начало – авторитарное, монархическое – тоже необходимо. Потому что оно обеспечивает другой масштаб. Демократия у нас на уровне малых пространств, а выйти на более высокий уровень с помощью демократии – то ли мы этому не научились, то ли это в принципе невозможно. У Солоневича есть хорошая модель – народная монархия. Наверное, можно принять её за основу, чтобы понять, какой у нас в стране может быть баланс между демократическим началом и авторитарным.
Главное же вот что: нам в России надо соединиться с категорией добросовестности. Это то, что было у старообрядцев, людей глубоко религиозных. Они были глубоко продуктивными предпринимателями, потому что всё делали добросовестно. На совесть. И если мы соединимся с категорией добросовестности – наверное, всё в жизни нашей страны станет лучше.
