Клаузевиц: чем значительнее становятся армии, чем шире они распределяются на больших пространствах и чем многообразнее действия отдельных частей сплетаются одно с другим, тем больший простор открывается перед стратегией.
Длительный период СВО характеризуется преимущественно «позиционным» характером, сопровождающимся усилиями российского военного управления сформировать более целостный театр военных действий с чёткими границами (иногда за счёт «непростых решений» и «перегруппировок»).
Идеология подобных мер основывается на расчётах военной методологии и в целом понятна: повышение эффективности, снижение издержек, устойчивость, логистическая связанность линии боевых действий, ожидание удобной военно-политической и стратегической ситуации.
Таковой ситуацией, в ожиданиях, является потенциальное наращивание конфликта США и Китая, усталость Европы, неизбежные противоречия между западными спонсорами и Украиной с учётом менталитета руководства последней, «потеря темпа» у противников.
Кроме этого, в подобной версии Украина, вынужденная уйти, несмотря на периодические боевые обострения, во внутреннюю жизнь (как это уже было на фоне Донбасса после 2015 года), неизбежно погрузится в привычные местнические склоки, уровень общественной консолидации и поддержки власти также неизбежно обрушится. Россия, тем временем, сможет накопить боевой ресурс, запасы ракет и иного вооружения, провести отложенные кадровые чистки, пройти через президентские выборы и обновлённой завершить начатое.
В конце концов, между поражением под Нарвой и триумфальным Полтавским сражением прошло девять лет, использовавшихся Петром во благо.
В общем отложенный план с благими намерениями. Как всегда: гладко на бумаге до приближения к оврагам.
Клаузевиц: абсолютное, так называемое математическое, нигде в расчетах военного искусства не находит для себя твёрдой почвы. С первых же шагов в эти расчёты вторгается игра разнообразных возможностей, вероятность счастья и несчастья.
При этом в российской общественной жизни, вероятно, будет продолжена милитаризация, необходимая для накопления потенциала, но в рамках хоть и сквозного, но не тотального охвата, с сохранением определённого элитарного обособленного комфорта и привычных гражданских процессов (выборов, имитации партийной жизни и т.п.). На этом фоне будет поощряться активизм, который на определённом этапе будет зачищен в модели китайских «хунвейбинов».
Лозунг: «Нельзя быстро и ярко – будем медленно и тускло. Россия умеет терпеть и извлекать из этого пользу».
Обоснование: у ВСУ – нет превосходства в авиации, предпосылок к паритету или превышению по численности личного состава, как следствие – к значительному повышению эффективности используемой бронетехники, а значит, после выстраивания единой линии обороны противник уже не может обеспечить изоляцию значительных участков ТВД и, как следствие, иметь реальные шансы на военную победу.
Социально-политические версии негативных сценариев остаются за скобками, так как это не сфера ответственности военного командования.
В таком случае предполагаемый диапазон потенциальных генеральных сражений: 2024 - 2027 гг. Более того: очевидно, существует расчёт и на то, что затягивание ситуации позволит раскрыть варианты без ключевого фактора военных битв.
При этом в России сформированы гарантированные механизмы недопущения политической ревизии в отношении курса на разрешение военного конфликта в определённых рамках и интеграцию новых территорий в случае нештатных внутрироссийских процессов, благодаря включению Херсона и Запорожья в Конституцию в качестве субъектов.
Даже теоретически ни одна альтернативная политическая сила не сможет противоречить Конституции, в связи с чем будет вынуждена, хочет того или нет, проводить курс на освобождение конституционных территорий и сохранение определённого вектора. Вполне устойчивая конструкция.
В вопросе текущей модели СВО полагаем, что одной из базовых вопросов стало фактическое выпадение буквы «С» из дефиниции «СВО». В смысле фундаментального смещения акцентов в сторону чисто военной составляющей, что, как мы обосновывали в первой части, и было целью западных операторов. Мы далеки от мысли, что именно армия была главным инициатором СВО, и тем удивительнее то, что в итоге она осталась на фронтире процессов.
Если СВО продолжается в режиме спецоперации, то, несомненно, она должна обладать соответствующей энергией и содержанием - наступательными информационными акциями, партизанскими движениями, инициированием альтернативных Киеву внутриукраинских политических процессов, формированием приемлемой и для украинцев, и для России политической идеологии.
Увы, такая работа не очевидна, лишь обозначена имитационными моделями, хотя в текущих обстоятельствах не должно было быть необходимости ее высматривать. Но, конечно, всё зависит от образа ожидаемого результата.
Понимая обстановку, российский Генштаб, вероятно, также будет планировать в большей степени локальные наступления в режиме маневренной обороны и оперативно-тактических прорывов, ведь как писал Кэролл «Чтобы стоять на месте, нужно бежать, а вот чтобы двигаться вперёд, нужно бежать в два раза быстрее».
В свою очередь, вялотекущая заморозка вполне соответствует и западным интересам в формате ирако-иранского конфликта или даже в модели «Пакистан – Индия».
В своё время усиливающаяся, разработавшая ядерное оружие Индия стала союзником СССР, в то время как её бывшая часть, штат Пенджаб, превратившаяся в независимый Пакистан, обостряя военный конфликт, несмотря на свою средневековую отсталость, вдруг, благодаря западным союзникам, стал ядерной державой, что надёжно зафиксировало геополитические рамки Индии.
Необходимо помнить о том, что подобный стереотип у Запада имеется, и что у Украины для подобной конфигурации значительно больше возможностей чем у Пакистана.
Хотя верно и то, что в имеющихся технологических условиях российской армии для набора дополнительной мощи нужно время. Более того: несмотря на все проблемы, армия всё же совершенствуется.
Даже враги России в лице уже упоминавшегося британского Королевского объединённого института оборонных исследований констатировали в 2023 году, что «российская армия адаптируется к реалиям войны». Фактор, подталкивающий к адаптации, – масштабы потерь.
Выделяется изменение тактики от попыток развёртывания единых батальонных тактических групп к разделению по функциям «на линейные, штурмовые, специализированные и одноразовые войска».
В такой интерпретации «линейная пехота в основном используется для удержания позиций и оборонительных операций».
«Одноразовая пехота используется для непрерывных перестрелок либо для выявления украинских огневых позиций, которые затем атакуются специализированной пехотой, либо для поиска слабых мест в украинской обороне, которые должны быть приоритетными для штурма». С этой целью были выделены специализированные отряды «Шторм», штурмовые группы из числа заключённых, иногда добровольцев или мобилизованных.
Англичане констатируют, что основной слабостью российских пехотных подразделений является низкий моральный дух.
Наиболее высоких оценок заслужили инженерные войска. «Русские инженеры возводят сложные заграждения и полевые укрепления по всему фронту - железобетонные траншеи и командные бункеры, проволочные заграждения, ежи, противотанковые рвы и сложные минные поля».
Хвалебные отзывы получили подходы к минированию.
Отмечается применение тактики камуфляжа бронетехники.
Подчёркивается, что регулярное уничтожение украинскими ударами с помощью высокоточного оружия складских артиллерийских запасов вынудило российскую артиллерию совершенствовать разведывательно-ударный комплекс (использование беспилотников) для разведки и контрбатарейной борьбы, повысить манёвренность. Отмечается роль в этом системы «Стрелец».
По мнению англичан, сохраняется сильный потенциал российских систем РЭБ. Так, в среднем используется примерно по одной крупной системе, охватывающей каждые 10 км фронта, нацеленных на поражение украинских БПЛА, которых в среднем теряются до 10 000 единиц в месяц. Также российская РЭБ, по оценкам английских аналитиков, осуществляет перехват и расшифровку в режиме реального времени украинских систем тактической связи с 256-битным шифрованием Motorola.
Таким образом можно отметить некоторое, пусть и экстенсивное, но движение российской армии в сторону адекватной обстоятельствам сегодняшнего дня трансформации.
Хотя очевидно и то, что подобный процесс даётся ей тяжело. Наследие советской концепции является базой со всеми сопутствующими нюансами.
Как показал опыт, абсолютизация принципа «я начальник – ты дурак» не показала своей однозначной и подавляющей эффективности. Это дарит комфорт начальникам, но его цена зачастую слишком велика.
Ведь, как мы помним ещё из первой части нашей книги, советская/российская армия была совершенно уникальным, не имеющим аналогов военным организмом, так как полноценно готовилась только к одному типу войны - к ядерной войне. Остальное – факультативы, которые предполагалось решать ограниченным потенциалом.
Такой подход давал возможность сквозь пальцы смотреть на вопросы боевой подготовки, реальной военной науки, на массу деталей эффективности боевой работы и достаточности мер. Зачем? Ядерное оружие есть, а остальное задавим массой.
Определённые трансформации, несмотря на все сопутствующие патологии, произошли лишь в период руководства российским Минобороны Сердюковым, но и они не были завершены полноценным новым обликом.
Мы исходим из необходимости определить в нашей работе приоритетные контуры такого образа с учётом выводов о спецоперации и мер по приведению в состояние, позволяющее достичь в ней победы.
Любая трансформация должна предполагать некий новый желаемый формат. Рассмотрим тенденции и предпосылки, для этого используем данные исследования Широгоровой:
Считается, что главная характеристика армии - беспрекословность приказа. К сожалению, такая интерпретация приводит некоторых к ощущению, что солдат — это фактически бесправный человек, аналог крепостного. И если бы это хотя бы приводило к гарантированным военным победам, то ещё куда бы ни шло.
Но так ли это на самом деле не с точки зрения алгоритма управления (да, приказ к смерти, своей и чужой, должен быть беспрекословным), но с позиции финальной эффективности армии как стратегического государственного института?
Небольшой экскурс в историю:
Относительно цельное представление о системе военного управления в западной военной мысли сформировалось в эпоху Просвещения.
18-й век был временем сравнительно малых армий (до нескольких десятков тысяч солдат) и ограниченных войн. Войска неторопливо перемещались, после наступления холодов боевые действия затухали. В военной доктрине господствовала идея генерального сражения: это условная Полтава, или Аустерлиц (или, в прошлом, Чудское озеро), когда противники сходятся на поле битвы.
Генеральное сражение всегда ограничено в пространстве и во времени, и это ключевой момент с точки зрения лидерства: командующий мог в самом непосредственном, физическом смысле наблюдать за боем и управлять своими войсками в "ручном режиме”: Пётр Первый – «Без меня баталии не давать!».
Армия мыслилась безотказным механизмом. Идеалом солдата и офицера, как писал Фридрих Великий, был "автомат”.
Чем более точно и дословно "автомат” выполнял приказы, тем успешнее складывались сражения и кампании; самостоятельные мысли, суждения подчинённого только мешали, искажая спущенный сверху план.
Однако Наполеон разгромил Пруссию, и та на долгие годы стала подчинена его политике.
Главным для нас теоретиком Наполеоновских войн, конечно, является Карл фон Клаузевиц. Именно он доказал ЭВОЛЮЦИЮ войны, причём в сторону всё большего хаоса и неопределённости.
Клаузевиц: война – не только подлинный хамелеон, в каждом конкретном случае несколько меняющий свою природу; по своему общему облику (в отношении господствующих в ней тенденций) война представляет удивительную троицу, составленную из насилия, как первоначального своего элемента, ненависти и вражды, которые следует рассматривать, как слепой природный инстинкт; из игры вероятностей и случая, обращающих её в арену свободной духовной деятельности; из подчинённости её в качестве орудия политики, благодаря которому она подчиняется чистому рассудку.
Первая из этих трёх сторон, главным образом, относится к народу, вторая больше к полководцу и его армии и третья – к правительству.
Реформы новой армии развивались по трём направлениям:
1 — политические цели. К середине 19-го века Пруссия уже не хотела просто защищаться. Она стремилась объединить разрозненные немецкие земли, создать единую Германию. Новая прусская армия должна была стать не только инструментом защиты, но и орудием экспансии.
2 — индустриальная революция. Небывалый технический прогресс сформировал принципиально новые военные условия. Ускорились перемещения (теперь не пешком, а по железным дорогам), ускорилась связь (не с гонцом, а по телеграфу), появилось новое, куда более эффективное и смертоносное вооружение (в первую очередь, тяжёлая артиллерия).
3 — увеличение масштаба.
К середине XIX века почти все европейские страны перешли к формату призывных армий, а значит, теперь речь шла не о нескольких десятках тысяч комбатантов, а иногда о нескольких миллионах.
Конечно, ни на каком "генеральном поле” они поместиться уже не могли. Битвы разрастались и в географии, и во времени; теперь контролировать вручную всё это было просто физически невозможно.
В новых военных условиях ни солдат, ни офицер больше не мог оставаться "автоматом”. Слишком быстро менялась ситуация, слишком много было сопутствующих изменений и вовлечённого пространства.
Решение напрашивалось само собой: отдать инициативу на места. Позволить офицерам, каждому на своём уровне, действовать самостоятельно.
В отличие от командующих, которые находились высоко, офицер "на месте" понимал обстановку, мог быстро принять решение — а в новой индустриальной войне дорога была каждая минута.
Так возникла другая концепция военного лидерства, исследователи называют её "гетерархической" или "децентрализованной".
Суть этой концепции проста. Командующий обозначал задачу, или миссию ("Auftrag”), а подчинённый сам решал, как именно он эту задачу будет выполня
