Елена Чудинова – из тех, о ком говорят «тот самый» или «та самая». «А, та самая Чудинова». Иногда её ещё называют «одиозной фигурой». Интересное, кстати, слово – «одиозный». Происходит оно от латинского odiosus – ненавистный. Однако сейчас словцо приобрело значение очень специфическое: одиозная личность – это не тот, кого ненавидят все, а тот, кто сильно раздражает какую-то конкретную группу людей, и именно этим известен. Так что теперь после самого слова часто указывают, кого же именно выбешивает данная персона. Например, если кого-то назовут «одиозным либералом», «одиозным мужским шовинистом» или «одиозным исламским проповедником», мы сразу поймём, кому данный товарищ как кость в горле, а кому - она же, но в борще.
Что касается Чудиновой, с ней-то как раз понятно. Она известна как противница ислама как такового и исламизации Европы в особенности, автор знаменитой книги «Мечети Парижской Богоматери» и соответствующей публицистики. Столь же известна она как непримиримая антикоммунистка, стоящая на последовательно «белых» позициях, не склонная признавать за «великим октябрём» ничего, кроме чудовищного преступления против русского народа, России и правильного миропорядка в целом. То есть ненавистна она мусульманам, большевикам и либералам – поскольку российские либералы являются стратегическими союзниками большевиком и мусульман.
Чтобы не ходить далеко за примером, процитирую либеральную (и, разумеется, исламолюбивую) критикессу, чей текст попался мне первым в выдаче «Яндекса». Тётя не слишком известна и поэтому не стесняется. По поводу «Мечети Парижской Богоматери» она написала вот что: «насыщенный ксенофобией текст романа должен находиться вне цивилизованного информационного пространства, в котором возможна равноправная дискуссия и адекватный ответ, а лучшей реакцией на него станет умолчание.» Думаю, всё понятно: это требование включить либеральную цензуру – а то и государственную. Поскольку не прокатило, даме пришлось потрудиться и написать длинный литературный донос с попытками обвинить автора во всех мыслимых грехах - начиная, разумеется, с антисемитизма (хотя казалось бы, где имение и где наводнение).
Я цитирую это только потому, что такая реакция типична. Примерно та же отреагировали и прочие хозяева дискурса на тексты Чудиновой: молчание или злобная брань.
Примерно ту же судьбу уготовали Хозяева Дискурса и новой чудиновской книжке, увидевшей прилавок в самом конце прошлого года – «Победители».
Прежде чем мы продолжим – некоторые факты. Книга издана в издательстве «Вече», продаётся с декабря 2016 года. 416 страниц, тираж 2000 экземпляров (сейчас это считается «средненько так»). Жанр/поджанр – «альтернативная история XX века». Настоящее название - «Побѣдители» (почему это важно, скажем позже), но ять отображается не во всех браузерах.
Зато подзаголовок – «1984» - прочитывается вполне однозначно.
Верно будет в таком случае начать именно с него.
1
Оруэлловский текст считается образцовой антиутопией, абсолютным эталоном жанра.
Это совершенно справедливо. Есть книжки и пострашнее, но трудно найти более мрачную и безнадёжную. Описанный Оруэллом мир ужасен и исполнен зла – но ещё более он уныл и безблагодатен. В самом что ни на есть прямом смысле: в нём вообще отсутствует благо как таковое. Еда – мерзкая, пейзажи – уродливые, голоса людей – противные, книжки – глупые и отвратные, и даже солнце светит как-то погано.
Эта тщательно выписанная мерзотина производит не менее сильное впечатление, чем описанные там же пытки и издевательства.
Вот, пожалуйста, освежите память:
Уинстон взял ложку и стал возить ею в пролитом соусе, придавая длинной лужице правильные очертания. Он с возмущением думал о своем быте, об условиях жизни. Всегда ли она была такой? Всегда ли был такой вкус у еды? Он окинул взглядом столовую. Низкий потолок, набитый зал, грязные от трения бесчисленных тел стены; обшарпанные металлические столы и стулья, стоящие так тесно, что сталкиваешься локтями с соседом; гнутые ложки, щербатые подносы, грубые белые кружки; все поверхности сальные, в каждой трещине грязь; и кисловатый смешанный запах скверного джина, скверного кофе, подливки с медью и заношенной одежды. Всегда ли так неприятно было твоему желудку и коже, всегда ли было это ощущение, что ты обкраден, обделен? Правда, за всю свою жизнь он не мог припомнить ничего существенно иного. Сколько он себя помнил, еды никогда не было вдоволь, никогда не было целых носков и белья, мебель всегда была обшарпанной и шаткой, комнаты -- нетопленными, поезда в метро -- переполненными, дома -- обветшалыми, хлеб -- темным, кофе -- гнусным, чай -- редкостью, сигареты -- считанными: ничего дешевого и в достатке, кроме синтетического джина. Конечно, тело старится, и все для него становится не так, но если тошно тебе от неудобного, грязного, скудного житья, от нескончаемых зим, заскорузлых носков, вечно неисправных лифтов, от ледяной воды, шершавого мыла, от сигареты, распадающейся в пальцах, от странного и мерзкого вкуса пищи, не означает ли это, что такой уклад жизни ненормален? Если он кажется непереносимым -- неужели это родовая память нашептывает тебе, что когда-то жили иначе?
Однако весь ужас этого мира был бы не так страшен без одного маленького штриха. Без следа, без тени той былой красоты, которая в мире Оруэлла уничтожена местными большевиками.
Вот он, этот след:
Старик с лампой в руке стоял перед картинкой в палисандровой раме: она висела по другую сторону от камина, напротив кровати.
-- Кстати, если вас интересуют старинные гравюры... -- деликатно начал он.
Уинстон подошел ближе. Это была гравюра на стали: здание с овальным фронтоном, прямоугольными окнами и башней впереди. Вокруг здания шла ограда, а в глубине стояла, по-видимому, статуя. Уинстон присмотрелся. Здание казалось смутно знакомым, но статуи он не помнил.
-- Рамка привинчена к стене, -- сказал старик, -- но если хотите, я сниму.
-- Я знаю это здание, -- промолвил наконец Уинстон, -- оно разрушено. В середине улицы, за Дворцом юстиции.
-- Верно. За Домом правосудия. Его разбомбили... Ну, много лет назад. Это была церковь. Сент-Клемент -- святой Климент у датчан. -- Он виновато улыбнулся, словно понимая, что говорит нелепость, и добавил: -- "Апельсинчики как мед, в колокол Сент-Клемент бьет".
-- Что это? -- спросил Уинстон.
-- А-а. "Апельсинчики как мед, в колокол Сент-Клемент бьет". В детстве был такой стишок. Как там дальше, я не помню, а кончается так: "Вот зажгу я пару свеч -- ты в постельку можешь лечь. Вот возьму я острый меч -- и головка твоя с плеч". Игра была наподобие танца. Они стояли, взявшись за руки, а ты шел под руками, и когда доходили до "Вот возьму я острый меч -- н головка твоя с плеч", руки опускались и ловили тебя. Там были только названия церквей. Все лондонские церкви... То есть самые знаменитые.
Гравюра со старинной церковью и детский стишок – это всё, что осталось от чистого и светлого мира, безнадёжно испоганенного коммунистами. Причём и эти следы фальшивы: гравюра скрывает за собой телеэкран, через который за героем следят, а конец стишка цитирует местный гебист, впоследствии – главный мучитель Уинстона. И всё-таки гравюра настоящая, и стишок – тоже.
Ну а теперь добавим чуть-чуть фэнтези. Представим себе, что та гравюра – окно в другой мир, где нет ни «ангсоца», ни «внутренней партии», ни той реальности, в которой живёт и умирает Уинстон. А стишок – пароль, это окно открывающий. Окно в настоящую жизнь – где храм это храм, солнце светит как солнце, еда вкусная и её вдоволь, мебель – прекрасна, комнаты – просторны и хорошо натоплены, а вместо тюремного хлеба-черняшки - горячая, сытно хрустящая французская булка.
Так вот. Там-то, за этим окном, и располагается мир чудиновского романа.
Да-да, именно он самый.
2
Если подходить формально (это вообще полезно), то мир «Победителей» - это белая консервативная утопия.
Слово «белый» здесь может пониматься во всех смыслах – начиная от «участники антибольшевистского вооружённого сопротивления» и кончая «белые люди» в киплинговском смысле. Если коротко: в этом мире победили Белые Люди.
Точкой расхождения с нашей историей является «боевой девятнадцатый год». Красные успели захватить власть, устроить террор, убить Царя и его семью – но Юденичу всё-таки удалось взять Петроград. Война продолжалась ещё несколько лет, но к 1921 последние красные банды были уничтожены. Главари большевистского режима осуждены, признаны преступниками и публично повешены. Кто смог – скрылся в Америке. А в России установилась десятилетняя диктатура адмирала Колчака, закончившаяся передачей власти законному наследнику престола. Так что в России отныне и навсегда – монархия. В 1984 году на престоле – император Николай III, вот уже три года как полноправно царствующий.
Монархиями же является и большинство европейских стран – кроме Швейцарии, сохранившей традиционное для себя республиканское правление.
Второй мировой войны, как и вообще раскола европейского континента, не было – в частности, потому, что нет единой Германии. Есть Бавария, Пруссия, Саксония и другие традиционные немецкие государства. Разделение Германии прошло просто и изящно – ликвидация в обмен на прощение репараций, за отсутствием должника.
Зато есть единая Европа. Она объединена в Второй Священный Союз, прямой наследник «того самого» Священного Союза. Он основан в 1939 году, на волне реставраций монархий в Европе, и состоит из Православного, Католического и Протестантского блока. Первый неформально возглавляет Россия, второй – католическая и монархическая Франция (на троне которой – юный король Людовик XX).
Оплотом республиканизма в мире остаются США – где, кстати, прячутся последние остатки красной эмиграции. Весь сюжет книги завязан именно на эти два обстоятельства.
Впрочем, о сюжете позже. Сначала – о месте действия и его устройстве.
3
Практически все, прочитавшие книгу, хором говорят одно – «удивительно тёплый мир».
В самом деле, мир «Победителей» необычайно – нет, даже возмутительно – уютен и симпатичен в каждой детальке. Герои и героини только и делают, что вкусно едят, пьют шабли из высоких бокалов, дарят друг другу подарки, пишут стихи, читают умные книги, ходят на выставки и вообще «живут как баре». Да что там «как»: они и есть «баре». Мир Чудиновой – это тот самый мир, в котором жили правящие классы конца XIX – начала XX века, разве что технически более продвинутый и без абсента с кокаином: в этом мире ценится физическое и душевное здоровье.
Чтобы немножко ощутить, как это оно, приведу здесь выдержку из текста – чесслово, первую попавшуюся на глаза.
Главная героиня гостит у подруги. Ничего особенного, но:
Пирог оказался с брынзой, плоский и немного чересчур солёный. Я предположила, что кусок брынзы был единственным, что нашлось у Наташи в холодильном шкафу для начинки. Одна она мало, что ест, ей были бы три вещи: чай, тростниковый сахар и лимоны.
– Кирби тоже блистает отсутствием?
– Ну конечно, при Юре. То-то собаке радости – по заводям носиться.
Чай явился следом за пирогом, крепко заваренный в цветном мейсоне. Очень крепко, невзирая на поздний час. Мы ведь собрались разговоры разговаривать.
Я очень люблю Наташину квартиру. Люблю эту смешную кухню. Когда ребенку Елизавете (в домашнем кругу Гуньке) было три года, стены расписал по ее желанию их приятель, художник Евгений Морщев. «Что нарисовать здесь?» спрашивали взрослые. «Здесь рыбку!» – отвечало дитя. – «А здесь – птичку!» И появлялись то волшебный кит, то ворона в шляпе. Над кухонным столом Евгений изобразил целую картину в примитивистском стиле – семейный портрет: Юрий и Наташа, в виде мещан, сидящих на лавочке посреди палисадника с мальвами и подсолнухами, Гунька, летающая над ними на воздушном шарике, исполненный важности медалист Кирби, кошка Груша.
А после веселой кухни так нежданно попасть в Наташин строгий кабинет, обставленный чиппендейлом, обтянутый темным шелком. Единственное светлое пятно – старинный китайский шелковый гобелен с тремя серебристыми драконами...
От одного этого отрывка у человека советской закалки должна начаться острая изжога – «недобитки, гады, пироги у них, тварей, кухня расписная, гобелены у сук буржуазных». И страшное буржуинское слово – «чиппендейл». «Старый быт», советскому человеку априори ненавистный. Хочется всю эту красоту сломать, обгадить, разбить, насрать на пол – как делали революционные матросы, эти благоуханнейшие из цветов революции [1].
Ну так это ещё цветочки. В мире Чудиновой цветёт и пахнет не только старый быт, но и старая мораль.
Опять же подходящая к делу выдержка:
Студенчество – особые пять или шесть лет жизни, ни до, ни после ничего похожего ты не переживаешь – с пропетого в первый раз в аудитории «Gaudeamus» до дня торжественного вручения диплома. Освященная традиция позволяет «буршам» жить вне этикета. Помимо того, все – в первый год особенно – немножко шалеют от совместного обучения. В самом деле, это так странно – сидеть за одними партами с молодыми людьми! Но молодые люди не целуют твоей руки, не вскакивают при твоем приближении, перебивают тебя в спорах. Все это можно, все это не нами заведено. Мы не юноши и не девушки, мы «бурши». Можно заявляться в гости без предупреждения, можно подавать еду в ненагретых тарелках.
Временно отодвинув в сторону коммуниста, скрежещущего зубами по поводу «ненагретых тарелок», послушаем негодующие крики либерала. Для которого раздельное обучение – дичайший нонсенс (дети же должны заниматься сексом!), а уж целование ручек – это просто вызов феминизму.
Так вот, в мире «Победителей» ничего этого нет. Это мир, где девушки невинны, молодые люди учтивы и исполнены высоких намерений, разговоры в студенческой компании ведутся об инклингах и Бердслее, а не о наркотиках и тёлках, и т.п.
Кстати, о невинных девушках. Главная героиня – именно что невинная девушка (в самом прямом смысле). И для неё девичья честь – не звук пустой. Секс до брака возможен, но означает обязательное замужество. На этом основана одна из центральных коллизий романа.
А теперь самая
