АПН продолжает публикацию книги Маримбая Ниязматова, посвященной отношениям России и Центральной Азии. Сегодня мы публикуем главу третью. (глава первая "Завещание Ивана Грозного", глава вторая "Проект петровской эпохи").
Глава 3. Причины и последствия
«хивинской трагедии» 1717 г.
Перелом в ходе экспедиции обозначился после прибытия А.Бековича-Черкасского из Астрахани в Гурьев. Пробыв в городке около месяца, приблизительно 20 июня 1717 г. он с двумя полками казаков, 500 драгунами и семью орудийными расчетами двинулся в поход через пески в направлении к Хиве. Тем самым, прикрепив к миссии внушительную по тем временам военную силу, Бекович-Черкасский проигнорировал предписание Петра I «ехать к хану хивинскому послом». Очевидно, что сознательно или нет, он переступил ту грань, которая разделяла собственно экспедицию на Каспийское море, предусматривавшую ведение широких строительных и изыскательских работ, от мирной дипломатической миссии, превратил ее в крупное войсковое соединение, способное вести наступательные операции. Это вызвало обоснованную тревогу правительства Хивы. Уже 16 мая 1717 года один из предводителей Младшего жуза Аюки-хан получил известие о том, что на всех основных дорогах восточного побережья Каспия, ведущих в глубь территории ханства, принимаются экстренные меры для отражения наступления российских частей, строятся новые оборонительные сооружения. «…Бухарцы, хивинцы, каракалпаки, казахи, башкиры соединились 2000 человек, – информировал он Астраханского обер-коменданта Михаила Чирикова, – и заставы стоят на местах, колодцы засыпали, получив известие от туркмен о походе войска, и хотят идти в Красноводск; а ваш посланник в Хиве не в чести…». Почти в то же самое время аналогичное сообщение от Чирикова получил и флотский поручик Александр Кожин, направлявшийся в Индию по указу Петра I.. В нем говорилось, что астраханскому дворянину Мартемьянову, направленному Бековичем-Черкасским к хану Аюки для нанятия проводников через пустыню, добиться чего-либо положительного не удалось: все отказывались идти в Хиву, ссылаясь на то, что «весьма хивинцы, бухарцы, каракалпаки великим собранием на дороге его дожидаются, в безводных местах…». Но Бекович-Черкасский на эти тревожные сигналы не прореагировал, хотя они заслуживали доверия. Полки и артиллерийские расчеты в полном составе маршировали по Каракумам и караванной дороге в течение восьми недель и только 15 августа достигли озера Ялгызу в 250 верстах от столицы ханства Хивы. В тот же день по приказу Бековича-Черкасского место расположения отряда было обнесено высоким валом и рвом, сооружаемых, как правило, для ведения оборонительных боев и организации наступательных операций. Это стало его вторым серьезным просчетом.
Хивинские власти, естественно, внимательно и придирчиво отслеживали ситуацию, регулярно получали исчерпывающую информацию о продвижении российского отряда от проводников и лазутчиков. Внешне все указывало на отсутствие у российской экспедиции мирных намерений. Убеждало в этом и чрезмерное усиление накопления российских войск в непосредственной близости от хивинских границ. Как сообщалось в письме из Хивы дворян И.Воронина и А.Святова Бековичу-Черкасскому, вернувшиеся из Астрахани хивинские послы Ашур и Артык докладывали хану, что видели много солдат, которые на конях, а также верблюдах собираются напасть на Хиву и захватить ее обманом. Поэтому, отмечали они, хотя лично Ширгази-хан и командующий хивинской регулярной армией Кулумбий принимают доставленные из России официальные послания, в то же время отвечать на них не желают. Относительно сомнений и тревог правителей Хивы и Бухары по поводу того, что «идет посольство, а не с войною», и что в общем-то благое «дело наше начинается… злом», казанскому губернатору графу П.М.Апраксину писал 18 апреля 1717 г. и Александр Кожин.
Официальная Хива была встревожена не на шутку. Тем не менее, без панического настроя и спокойно собирая необходимые силы для отражения возможной агрессии, в целом была настроена миролюбиво. Она никак не препятствовала экспедиции до тех пор, пока та находилась за пределами территории ханства и надеялась на скорое устранение недоразумений. Характерно, что еще у колодцев Чирдана, не доходя 300 верст до Яргызу, А.Бекович-Черкасский отправил в Хиву с посланием к Ширгази-хану дворянина Михаила Керейтова в сопровождении казацкой сотни. Ему поручалось поставить в известность хана о том, что князь направляется в столицу ханства послом от российского императора. Керейтов и сопровождавшие его были встречены гостеприимно и с почестями. А спустя три дня уже ханские посланцы доставили в расположение отряда Бековичу-Черкасскому ответные подарки от правителя – лошадь, бархатный кафтан, продовольствие и многое другое. Как видим, на конфликтность, тем более откровенную враждебность, несмотря на определенную накаленность обстановки, пока не было даже намека. Однако крупные фортификационные работы, осуществленные в районе колодцев Ялгызу скрытно, причем без предварительного уведомления хивинских властей, к тому же в непосредственной близости от хивинской столицы, означавшие де-факто явное покушение на суверенитет Хивинского ханства, ситуацию кардинально изменили. Ширгази-хану о них доложили посланники, доставившие в лагерь экспедиции различные подарки и продовольствие. Эти работы не оставили сомнений в том, что тайно идет активная подготовка к вооруженному вторжению в страну. Это – третий, но, к сожалению, далеко не последний грубейший просчет капитана-поручика лейб-гвардии Преображенского полка Бековича-Черкасского, последствия которого были легко предсказуемы и при наличии хотя бы небольшого дипломатического опыта их можно было предвидеть и предотвратить.
16 августа 1717 года хивинская армия неожиданно появилась у лагеря экспедиции и атаковала его. Перестрелка продолжалась три дня и была прекращена так же неожиданно, как и начиналась, по инициативе хивинской стороны. Судя по воспоминаниям многих очевидцев и документам, Ширгази-хан, вероятно, все еще не терял надежду на мирное разрешение конфликта. Он для заключения перемирия и ведения переговоров прислал в Ялгызу двух своих представителей – Кулумбия и Назыр-Ходжу, одновременно сообщил через них, что столкновение произошло по недоразумению, без его ведома и «если князь Черкасский пришел послом, а не с неприязненной целью, то он просит его явиться к нему в лагерь». Парламентеры заверили глав российской миссии на Коране, что отряду не будет нанесено никакого вреда.
Казалось бы, путь к мирному диалогу обозначился, при обоюдном желании сторон можно, наконец, избежать дальнейшего нагнетания напряженности и добиться перемирия. 19 августа Бекович-Черкасский вместе с астраханским купцом Михаилом Замановым, ведавшим всей хозяйственной частью экспедиции, отправился в Хиву на официальные переговоры. Их сопровождали 700 драгун и казаков. Но в условленном месте, где был разбит лагерь, Ширгази-хана не оказалось. Он ночью передислоцировался в пригородный район Хивы, где и принял на следующий день Бековича-Черкасского и Зиманова. По воспоминаниям очевидцев, встреча и переговоры продолжались несколько часов, но точно установить, о чем на них шла речь, не удается. Известно только, что во время аудиенции Бекович-Черкасский передал Ширгази-хану грамоту от Петра I и его подарки, среди них – позолоченную карету, верховую лошадь с седлом, пистоли, столовые изделия из серебра, соболи, сукно и др., к которым присовокупил и свои. После ознакомления с посланием Петра I Ширгази-хана, по свидетельству историка Иорк фон-Вартенбурга, выпустившего сперва в Берлине, а затем в Варшаве в 1900 году книгу «Успехи России в Азии», внезапно охватила ярость. Он обрушился на Бековича-Черкасского с обвинением в воровстве. «В листе государя к нему, хану, – заявил Ширгази-хан, – написано, что послано все в целости, и это они, своровав, хотели украсть у царского величества и или у него, хана?!». И действительно, различные ткани и многие другие материи, поднесенные Ширгази-хану от имени Петра Великого, а также и лично Александром Бековичем-Черкасским, оказались не целы, а на самом деле разорваны на куски по пять аршин каждый. Хан, разгневанный, оставил у себя только грамоту и дары царя, а все остальное возвратил тут же. Князь такого поворота не ожидал, его самолюбие было ущемлено. Вовсе не осведомленный о том, что кипы тканей, как выяснилось позднее во время следствия, были урезаны по распоряжению Заманова с целью экономии средств для возвращения экспедиции на родину, неуклюже пытался оправдаться и возражал, обвиняя в вероломстве самого Ширгази-хана. Такое поведение во время официальной аудиенции у правителя вряд ли подлежало прощению. Это – четвертый просчет Бековича-Черкасского, но опять-таки не последний.
Хотя переговоры завершились полным провалом, приключения экспедиции на этом не закончились. Как свидетельствуют документы, 20 августа 1717 г. Ширгази-хан с войском снялся с лагеря и направился к Хиве. 22 августа его армия расположилась у речки Порсу-Сунгуль. Все это время по непонятным причинам Бекович-Черкасский с находившимися при нем 700 драгунами неотступно следовал за ханом, а вслед за ними – всего в двух верстах от основных сил ханской армии шел по пятам экспедиционный отряд во главе с майором Франкебергом. Что послужило тому причиной? Почему Бекович-Черкасский после провала переговоров не покинул лагерь Ширгази-хана? Неужели так трудно было понять, что неотступное следование за плохо вооруженной и обученной ханской армией столь крупного военного соединения, готового по первому же сигналу развернуть боевые действия, рано или поздно может спровоцировать хивинские власти на принятие крайних мер, чтобы отвести нависшую угрозу?
Строить догадки и предположения – дело неблагодарное, ибо реальность неизменно сложна, противоречива и неповторима. К сожалению, в данном случае достаточно полные документы и материалы Правительствующего сената о петровской экспедиции не дают ответ на эти и другие вопросы. Вот почему приходится попытаться выстроить логический ряд на основе косвенных данных, чтобы пролить хоть какой-то свет на смысл действий Бековича-Черкасского в преддверии трагедии. Прежде всего, следует иметь в виду, что в инструкции Петра I ему, кроме строительства крепостей в Красноводском заливе и районе Узбоя, изучения Амударьи и водных путей к Аральскому морю, в частности, поручалось:
– «хана хивинского склонить к верности и подданству, обещая наследственное владение оному, для чего представлять ему гвардию к его службе»;
– просить его послать «своих людей (при которых и наших два бы человека было) водою по Сырдарье реке вверх до Иркети городка для осмотрения золота»;
– «просить у него судов и на них отпустить купчину по Амударье реке в Индию, наказав, чтоб изъехал ее пока суда могут идти, и оттоль бы ехал в Индию»;
– «будучи у хивинского хана, проведать и о бухарском, не можно ль его, хотя не в подданство (ежели того нельзя сделать), то в дружбу привести» .
Несмотря на привлечение к экспедиции огромных сил и средств, ни одну из этих задач, являвшихся, безусловно, наиболее приоритетными, А.Бековичу-Черкасскому выполнить не удалось. Так что ему докладывать Петру I и Правительствующему сенату было почти не о чем, кроме провалов. Видимо, поэтому, следуя за Ширгази-ханом неотступно, он все еще надеялся на его уступчивость, продолжение переговоров, настойчиво пытался хоть таким образом как-то выправить непростую ситуацию. Не исключено так же и то, что именно Александр Бекович-Черкасский приказал своему заместителю майору Франкебергу находиться в опасной близости от ханской армии (всего около 2 км), чтобы можно было оказать целенаправленное давление на Ширгази-хана и добиться принятия им условий Петра I о «верности и подданстве». Или же, быть может, этой демонстрацией силы он хотел предотвратить вооруженный конфликт, избежать дальнейшего кровопролития.
Нельзя не отдать должное хивинским властям, которые достаточно продолжительное время проявляли и дружелюбие, и терпение, закрывая глаза на невзвешенные действия Бековича-Черкасского. Возможно, они не раз требовали, чтобы российские вооруженные силы добровольно покинули пределы территории ханства и ожидали положительного решения. Вот почему, на наш взгляд, допустили присутствие вблизи ханского лагеря сопровождавшего князя крупного отряда драгунов и казаков. Однако события последних дней, предшествовавших трагедии, должно быть, окончательно убедили их в невозможности достижения консенсуса. Ширгази-хан, по официальной версии, 22 августа, сославшись на сложность обустройства всех частей экспедиции в одном месте, потребовал разд
