Националисты — субъекты без самоотвода
Современный национализм (в том числе и русский) не является неким однородным образованием или движением, всегда формирующимся в аналогичных условиях и реализующимся по сходным законам. Часто внутри одного текста или акции, помеченных в качестве "националистических", совмещаются разные программы, политические архивы, логики и риторики. Нация в речи националиста — предельная, неделимая ценность, поляризующая любое высказывание, даже самое ничтожное — и уж тем более научное или философское. Но высказывание этой неделимой ценности само по себе включает множество разрывов, сочленений, политических и логических союзов, которые возвращаются к националисту в виде агрессивного обращения — а не лучше ли ему замолчать?
Одна из наиболее обычных проблем, с которыми сталкиваются националисты, состоит в неопределенности внутренней праксиологии их текста (в широком смысле слова). Иными словами, неясно, что делает текст, помечающий себя в качестве "манифеста национализма", "голоса/совести нации", "возвращения к истории нации" и т.п. Что делает националист самими своими словами, призывами к нации или же простым описанием ее неотчуждаемых свойств? Неясно и то, в какой мере именно декларативный текст (а именно им задается такая сущность как "националист") является тем, что определяет нацию, ее существование или, более точно, некий опыт. Возвращается ли нация к "себе" благодаря декларации ее националистов? А если нет, то зачем сама "декларация", "кредо", "постановление"?
Национализм, несомненно, является одной из наиболее ангажирующих "политических теорий", что создает определенные трудности для вскрытия ее функционирования. Последнее обычно скрыто претензией национализма на внешнюю самой политике и политическому дискурсу истину. Национализм определяется по своеобразной "речевой силе", которая не позволяет рассматривать националиста через "увеличительное стекло" — сама позиция анализа запрещена как представляющая определенные антинациональные интересы. Националист слишком органичен, девственен, чтобы рассмотреть в нем отдельные компоненты. Напротив, он стремится не только "стать собой" в лоне нации и речи о ней, но и нанести на каждую политическую инстанцию или силу определяющий ее с головы до пят штрих-код, четко задающей ее отношение к нации, национализму и лично к данному националисту. Существование политик без такого штрих-кода вызывает законное негодование националиста.
Но хотя позиция национализма предполагает отрицание "внешнего" или "нейтрального" подхода (например, "все теории, ограничивающие национализм на деле играют на руку всего лишь иному национализму"), национализм заведомо не действует в пространстве, порожденным лишь им, сводимом к некому устойчивому национальному смыслу, — и в этом пространстве "органичность", "цельность" национализма и его использования выступают в качестве черного ящика, порождающего проблемы, которые невозможно расшифровать. Действуя вопреки таким тенденциям, было бы полезно рассмотреть некоторые моменты "теории нации" и ее использования в современных политических практиках. Под теорией нации подразумевается система более или менее когерентных утверждений о природе, свойствах и ценности определенной нации (то есть сама эта теория, как правило, носит национальную окраску), а также выводимых из нее императивов. Задача состоит в прояснении ряда проблем, необходимым образом связанным с функционированием националистического дискурса в современном политическом и теоретическом контексте. При этом выводы, относящиеся к вскрываемым проблемам, могут использоваться как собственно националистами, так и сторонниками других политических программ. Что если предложить "типологию" националистов (и их использования национализма) или что-то вроде "феноменологии националистического духа", а не историческую или социологическую реконструкция? Такую "феноменологию" или "логику" можно считать предпосылкой для вычленения "идеальных типов" националистов (но не обязательно реальных "национализмов") и прояснения связи одного типа с другим.
Теоретический интерес подобной "логики" заключается в том, что описание "национализмов" в нейтральном ключе (например, в рамках истории идей) само по себе не имеет большого смысла, поскольку национализм — это, конечно, всегда некая folk theory, как, например, психология — это не только наука о психике, но и те научные или бытовые самоописания людей, которыми они пользуются. Если бы мы были мыслящими атомами или кварками, физика имела бы для нас сугубо политическое значение. Точно так же и национализм интересен именно в момент собственной субъективации и политического действия — а не в качестве литературного памятника. Поэтому-то стоит "посчитать" националистов не по тому содержанию, которое имеет их речи и их акции, а про тому, какое они сами занимают место в своей речи, какое место они себе в ней отводят — и по отношению к речи, и по отношению к нации, и по отношению к вырабатываемой политике, и по отношению к самим себе. Иными словами, меня будет интересовать не столько национализм сам по себе, сколько то, как национализм позволяет националисту быть "самим собой". Исходя из этого, достаточно просто выделить "типы" национализма, возможно более значимые для формирования политики и даже для политической науки, чем "декларативный" уровень националистических воззрений.
Таким образом, здесь ставится задача преодолеть сопротивление "действующего", практического национализма реконструкции и анализу и выделить логические рабочие "модули", обеспечивающие высказывание, функционирование и применение тех "органичных" ценностей, которые являются главной заботой националиста. При этом сам националист, не способный, вероятнее всего, применить какую бы то ни было типологию к своему собственному предельно органичному устройству (и узнать себя в ней), может, по крайней мере, использовать ее в качестве доступного языка моделирования проблем, которые изнутри его "цельной" теории кажутся непрозрачными. Иначе говоря, к "идеальной" теории национализма (по отношению к которой конкретные его "вхождения" представляются результатами определенной комбинаторики и/или эволюции) сам националист может относиться вполне инструментально — и даже сам создавать такие теории.
Националисты-позитивисты
В наиболее общем случае праксиология националистического текста складывается из нескольких не всегда близких стратегий. Первая стратегия — это классический позитивизм политических наук. Националист описывает "то, что есть" и призывает считаться с тем, что есть. Например, в случае русского национализма могут привлекаться данные социологических опросов, в которых респонденты в подавляющем своем числе выражают мнение "Россия — для русских". Сама нация при этом мыслится в качестве некоторой несомненной исторической и, главное, социальной реальности, способы формирования и существования которой предполагаются самоочевидными. Данные науки (как служительницы нации) всегда, как считается, выражают на некоем феноменальном уровне существование подобной "базовой" нации. Не задаваясь вопросом о форме существования нации (то есть буквально о том, "что делает нацию нацией"), такой националист-позитивист верит, что только те "объективированные" данные, которые отвечают на его желание существование нации, подтверждают свою валидность. В других случаях, националист легко может ответить, что социология или статистика — науки чуждые национальному духу, что они идут на поводу национального врага и, более того, сами являются его изобретением. Националист-позитивист считает должным постоянно утверждать существование нации, которое не расшифровывается именно потому, что, по закону его дискурса, такая расшифровка вообще невозможна: нация всегда должна оставаться тем самоочевидным, что очевидно любому ее члену. По мысли националиста, нация превосходит любой порядок слов как видимое превосходит услышанное. В действительности, экспликация нации оказывается слабым пунктом национализма именно потому, что она (1) всегда ведет к расщеплению самой этой нации по некоторым признакам (например, высказанный территориальный признак отделяет от нации различные зарубежные диаспоры) и (2) создает эффект конструирования того, что конструировать ни в коем случае не следует.
Именно поэтому националист-позитивист никогда не отдает себе отчета в "силе" своего дискурса. Иными словами, он скрывает от самого себя не те последствия, которые "выводимы" из его речи, а те, которые, ее, собственно и составляют. Националист на уровне деклараций "всего лишь" фиксирует существование нации, полагая, что такого существования вполне достаточно для любого дальнейшего политического или практического решения. В его онтологии довольно сказать о том, что есть "такая штука" как нация (ведь, одновременно, предполагается, что нация отрицается, вытесняется, уничтожается разными силами и способами), чтобы все остальное прошло уже намного легче. Политика — автоматическая дедукция из полагания нации. Поэтому один из известных примеров позитивистского национализма — речи Фихте о немецкой нации, в которых "Я" наукоучения вполне могло заменяться на любое эмпирическое "я", тогда как существование и политика нации могли получить жесткое научное обоснование.
При этом "позитивистский" националист оказывается в своем дискурсе, как ни странно, "вне нации" — не потому что он отделяет себя от нее, как раз наоборот, а потому что она должна действовать только своей объективностью, существованием, "просто как вещь" или "человек", с которым приходится считаться именно в силу его существования, наличия. Сила нации здесь — не в том, что она чего-то хочет или к чему-то стремится. Это как раз всячески исключается из дискурса националиста-позитивиста. По его версии, интенциональность нации — это уже уступка антинациональным силам. Иначе говоря, уровень интенциональности оказывается чрезвычайно ненадежным, он относится к сфере (потенциально) антинациональной манипуляции (например, интересы могут быть "наносными", "внушенными" и т.д.), поэтому настоящая нация сохраняет себя помимо или позади собственной интенциональной сферы (то есть сферы "настроения", "желания", "мнения" и т.п. — всего того, что, собственно, изучается эмпирической социологией). Хорошо, если с нацией нельзя не считаться, поскольку она — как протяженная вещь — занимает пространство, формируемое множеством наций. (Вообще говоря, минимальное определение политического пространства — это определение через "нации"; именно поэтому "постсоветское" пространство называется "всего лишь" пространством.) Внутри такого национального пространства сохраняется лишь логика взаимоопределения наций, которая, согласно националистической позиции, строится как собирание этого пространства из отдельных, автохтонных наций, что, естественно, достаточно сложно подтвердить историей, к которой националист имеет обыкновение обращаться.
Достаточно сильный и важный момент позитивистского националиста — это исключение "всего лишь" желания нации. Националист и сам ничего не хочет (возможно, он даже стремится бесследно исчезнуть, как только будет произнесено последнее слово его речи или последний вздох его нации), да и нация также не имеет никакого отношения к желаниям или, тем более, интересам (хотя у нее и есть свои интересы, она никоим образом не определяется ими). То есть националист устраняет дискурс (желания) именно потому, что последний поставил бы его на одну доску с другими политическими агентами, которые чего-то хотят, формируют группы интересов, обмениваются этими интересами и т.д. Классическое представление о современном обществе как более или менее ассоциативном конгломерате организованных групп интересов и групп влияния чрезвычайно опасно для националиста, поскольку оно вовлекает в тот контекст, в котором он теряет все преимущества радикального разрыва с этим установленным дискурсивным порядком. Например, если националист возвращается к логике "интереса", сразу же возникают все классические проблемы их реализации, представления (например, правильно ли националист представляет интересы своей нации?), политического участия и диалога. В противовес эмпирическим политическим интересам (которые зачастую связываются с правящими классами, аристократией, олигархией) националист выдвигает трансцендентальные интересы нации — но это не то, чего нация "хочет" как "субъект", а того, чего она хочет в силу своего существования (в таком же смысле можно сказать, что Солнце хочет вставать на Востоке, скала хочет примыкать к горной цепи, а человек хочет жить). Требуемое националистом подведение любых интересов под интересы нации означает, в действительности, требование реструктуризации политического пространства и самой политики в том направлении, в каком было бы возможно установление жесткой иерархии "эмпирических" интересов в целом, базирующейся на выделении инстанции, которая сама руководствуется неким необсуждаемым интересом. Естественно, что здесь возникают все классические проблемы, связанные с подобной конструкцией: например, проблема процедуры присвоения интересов нации самой нацией или ее отдельными представителями, как и проблема самой логики представительства или же соизмерения отдельных интересов с главенствующими "национальными".
В наиболее общем виде изъян позитивистского национализма заключается не в тенденциях "демодернизации", имплицитно присущих ему, а в общей проблеме всей позитивистской традиции политических наук (восходящей, естественно, к О.Конту). Что имеется в виду? Позитивистская методология определяет логику принятия политических решений в том отношении, что "верное", "адекватное" представление действительности, как будто бы, должно с большой степенью достоверности обеспечить процесс принятия верных решений. Иными словами, в пределе полное описание того, что "есть" в социальной реальности, должно сделать процесс принятия решений и их воплощения практически автоматическим. Сама инстанция решения (то есть, в широком смысле, политика) устраняется в пользу "науки", которая может иметь, в частности, националистический характер. Позитивистская программа была много раз и с разных сторон оспорена как политиками, так и теоретиками. Если вплоть до Второй Мировой войны она могла сохранять определенные позиции именно в силу некоторых тенденций гомогенизации общества, то в настоящее время позитивизм, тем более националистического толка, редко выступает в своей чистой форме. В принципе, в политике невозможно не только выстроить адекватную картину того, "что есть", но такая картина вообще нежелательна, поскольку она заведомо способствует фиксации и натурализации имеющихся проблем и устранению, тех, кто может их высказать и решить. Промах позитивистского национализма определим уже по тому признаку, что собственно "решения" такого национализма расщепляются по нескольким линиям, к национализму как таковому отношения не имеющим: это или решение "малых" дел, "демистификация" и "депсихологизация" социальной жизни, или сугубо экономическое решение использования сложившейся конъюнктуры, или, возможно, решение со стороны "простых" людей, которых, как известно, в чистом виде не существует и которые, на поверку, представляют собой гораздо более сложный конгломерат, чем можно уяснить из националистических манифестов.
Националисты-субъективисты
Сложности позитивистского национализма связаны с его сильными чертами. Такой национализм всегда может воспользоваться собственной историей, поскольку есть довольно жесткая корреляция между программой объективных социальных/политических наук и распространением европейского, а затем и постколониального национализма. В этом случае национализм является в первую очередь наследником других национализмов — французского, аргентинского, филиппинского, а вовсе не своей "нации", которая, строго говоря, как раз и затребовала существование националиста, потому что до сего момента не получала должного оформления или хотя бы представительства. Проблемы же позитивисткого националиста заключены в неопределенном статусе его собственного дискурса, в котором все принесено в жертву объективистской интерпретации нации. Именно поэтому такой националист склонен и превозносить интересы нации, и отличать их от любых сиюминутных интересов, и претендовать на представительство нации, и, в конечном счете, признавать, что "нация всегда решает за себя", а не за
