Как проектируют мир?
Жизнь общественного духа некогда проявлялась в религиозных формах, затем представала в идеологических одеждах. Ныне социальная практика смещается в интригующую область, скромно определяемую до поры как политтехнологическая, но грезящую гораздо более честолюбивыми замыслами, нежели знакомая нам ее российская ипостась.
Мы вступаем в динамичный и нестабильный мир, где множатся проблемы и субъекты действия. Магистры политологической кухни знают: у произведенной в тиши кабинетов картографии несколько слоев. Первый — познанный и прописанный в манускриптах и рецептурных справочниках эпохи пейзаж, который, однако, повинуясь естественному ходу событий, принадлежит скорее прошлому, утрачивая связь со вступающей в права культурой (пост)современности.
Второй слой грамотно испеченного политологического пирога — кладезь черновиков и корреспонденций живой экзистенции. Это неплохой информаторий для размышлений на тему происходящих событий, порою — хранилище секретных материалов для планировки оперативно-тактических комбинаций, обеспечивающее подчас успех и стратегическим композициям. Но для осмысления возникающей социальной грамматики все эти клочки и маргиналии чересчур мозаичны, случается — противоречивы. Что в свою очередь заставляет возвращаться к уже написанной партитуре, внося в нее лишь частные оговорки, не меняющие, сути исполняемой пьесы.
Тем не менее, при попытках политического топографирования on line, это то, что имеется в наличии: разорванное изображение актуального ландшафта, отрывочные сведения о плацдармах и подполье человеческой практики, оборванные строки донесений о траекториях неопознанных социальных объектов, время от времени бороздящих пространства антропологической вселенной. Так ведется картографирование социокосмоса по эту сторону исторического горизонта.
Но есть в цеховом сундучке и третье дно, скрывающее особую нишу, где хранятся поваренные книги реальности, которая… не существует. Не существует, однако имеет высокие шансы утвердить себя в перманентно ведущейся на планете битве за будущее. Умелая адаптация национального проекта именно к «третьей реальности» подчас предопределяет его стратегическую успешность. Либо провал, влекущий уход с исторических подмостков.
В результате совмещения регистров и диспозиций мозаичного сюжета возникает несколько формул начертания тропы в будущее. Ключевой элемент успеха — поиск нерва эпохи, того, что именуется Zeitgeist. Не варвары унаследовали Римскую империю, а «сетевая организация» людей, создавших в черновиках альтернативную цивилизацию, ставшую со временем глобальной. Так что первый акт проектирования генерального сражения — опознание перспективной исторической семантики.
Другое критическое условие — грамотно развернутая номенклатура проекта. Речь идёт о его цивилизационных (мировоззренческих) основаниях: идеальных и национальных («о времени и о себе»); а также о транснациональных («эфирократических») претензиях.
Следующие позиции успеха — определение центрального субъекта стратегии и описание его «крутого маршрута».
Активное представление будущего происходит в динамичной среде, его задачи — контроль над шансами и конфигурациями исторической пьесы, умелое управление доступным потенциалом и скрытыми ресурсами. Подобные действия реализуются на различных уровнях и в интересах разных слоев: отсюда ощутимое разноголосие в определении субъекта национальной стратегии, его целей и путей их реализации.
Генезис
Глобальная революция на сегодняшний день достаточно затертый термин: ярлык, инициированный в свое время Первым докладом Римского клуба и успевший за прошедшие с 1991 года 15 лет обветшать, если не «пожелтеть», но, по моему разумению, в своей взрывной сущности глобальной социальной революции так до конца не раскрытый.
Изменения, происходившие как в российском, так и в мировом сообществе, слишком часто описывались с сенсационной, конъюнктурной точки зрения, практически в обязательном сравнении с прежним порядком вещей. Внимание фиксировалось на ярких, но далеко не всегда существенных образах и деталях, на бросавшихся в глаза признаках новизны, но не на постижении ее сути и генезиса.
В России с началом перестройки, в критический момент национальной истории, под эгидой официального оптимизма и лозунга «иного не дано» вне mainstream’а публичной дискуссии, да и профессионального анализа оказалась фактическая палитра переживаемого человечеством момента истины, его хитросплетения, лабиринты, препоны. Страна, однако же, быстро соприкоснулась с драматичными сложностями, причем весьма болезненным образом, пережив культурный шок и наспех вводя в водоворот дискуссий прежде глухо звучавшие обертоны.
Прошло еще несколько лет, и социо-политические сценарии уже яростно обсуждались в диапазоне от «свершившегося вхождения в мировую цивилизацию» до «образования корпорации ликвидаторов великой России». Ретроспективно полемика подчеркнула, правда, чаще в публицистичном, нежели аналитическом ключе — и, главное, задним числом, — то реальное многообразие троп и путей в будущее, которое открывалось перед страной на рубеже 1980–90-х годов.
Что же касается архитектоники складывающегося миропорядка, то и по сей день она во многом остается за горизонтом возможностей публичного политологического и философского осмысления, тем более развернутого аналитического прогноза. То же можно сказать и об опознании главного механизма сотворения будущего — о темпераментной, тугой пружине перемен, о лидирующем субъекте исторического действия.
На переломе тысячелетий подобные материи оказались в значительной мере нерасшифрованными, скрытыми под флером общих фраз и пафосных рассуждений о «научно-технической революции», «набирающем темп прогрессе», «наступлении эпохи постиндустриализма и информационного общества». Непонятая механика глобального переворота, однако же, властно проявила себя в крахе советской империи, в сломе прежнего миропорядка и последовавшем глобальном переделе, в разительной мутации ряда милых сердцу обывателя и гражданина институций. А истинное целеполагание новой элиты стран-беспризорниц постсоветского помета — пройдя галерею подвижных идеологических призм и парадоксальным на первый взгляд образом — сбросило «человеческое лицо» и зафиксировало свое глубинное естество в торжестве «животного идеала». Но, как писал в свое время Карл Манхейм, «человек (а мы можем добавить — общество. — А.Н.), для которого не существует ничего, помимо его непосредственных обстоятельств, не является человеком».
В мире искусство и практика социального действия между тем развивались независимо от полноты осмысления прораставшей реальности, мотивированные желанием жить и эффективно действовать в стремительно менявшихся условиях. Порождая, в частности, поколение высоких социальных технологий, включая системы управления, основанные на таких инновационных принципах, как деятельность в условиях неопределенности, потоковые модели социума, концепции контролируемого хаоса рефлексивный и матричный методы проектирования. В результате, на сегодняшний день искусство оперативных комбинаций и корпоративное искусство воплощения политических проектов заметно превосходят глубину постижения корней исторической трансформации.
Речь при этом идет о появлении нового субъекта масштабного действия — динамичных парасоциальных конструкциях, представляющих сумму формальных и неформальных контрактов влиятельных агентов перемен. Инновационные гибкие и сверхгибкие организованности, которые не являются ни учреждениями, ни организациями в прежнем смысле этих понятий, становятся источниками новой социальной среды, образчиками и проводниками (пост)современной культуры, тем, что я называю, в частности, «амбициозными корпорациями», распыленными словно споры на просторах от Нового Севера до Глубокого Юга. Определяются подобные структуры и как «астероидные группы». К новому поколению влиятельных участников мировых связей вообще можно прилагать массу языковых новообразований — это открытое поле действия: простор для лексических набегов и театр семантических войн.
Диффузный мир
У исторической трансмутации, переживаемой сегодня не только Россией, но и всем человечеством, глубокие основания. В мире нашего пребывания существует два космоса: один — физический, который, несмотря на ускоряющееся разбегание галактик, достаточно инерционен, и речь пойдет не о нем. Существует иной, ближний нам космос — социальный, который создается людьми, определяющими его законы, принципы устройства, траектории движения, основываясь на господствующем мировоззрении, взглядах на смысл бытия, жизнь человека. И время от времени меняющими их, подчас весьма радикально.
В принципе, в настоящий момент имеются три основных русла концепций, объясняющих происходящее. Вскоре после 11 сентября 2001 года Фрэнсис Фукуяма заявил, что локомотив Модернити несется столь быстро, что сметает все на пути, отчего и возникает глобальный кризис. Другими словами суть кризиса в том, что модернизация мира резко ускорилась. У многих данный тезис вызывает серьезные сомнения, хотя бы потому, что вряд ли можно назвать модернизацией происходящее, к примеру, в Ираке или в Афганистане.
Другую гораздо более популярную позицию, объясняющую рост нестабильности и умножение кризисных ситуаций в мире, вроде бы можно подвести под тезис Сэмюэля Хантингтона о столкновении цивилизаций (что зачастую и делается), поскольку речь идет о конфликте различных систем ценностей (культура Модернити — лишь одна из них), о планетарном, «горизонтальном» столкновении культурно-исторических типов общества. К тому же токи деколонизации пронизывают сегодня не только «внешнее», в прошлом колониальное, пространство Модернити, но и ее «внутренние» территории. Возрождаются в социальной (политической) оболочке альтернативные универсальные коды — прежде всего на некоторое время смолкнувший в прошлом проект глобальной уммы. А процесс модернизации — в его фундаментальном смысле, в первоначальном и основном значении данного понятия — теперь все чаще заходит в тупик.
И все же с подобной оценкой порою трудно согласиться. Что-то смущает в плавной «возрожденческой» простоте конструкта с «провисающими» в реальной политической (конфликтологической) географии культурными кругами, с присущим подобным построениям уверенным универсализмом. Под привычными ярлыками и оболочками чудятся иные существа, лишь на время воспользовавшиеся чьими-то именами и одеждами. Да и на планете все еще фактически господствует одна цивилизация — Модернити, втянувшая в прочные объятия другие значимые культуры, большинство элит которых ведут интернациональные споры, пусть с теми или иными отклонениями, но на едином, признанном языке.
Возможен, однако, даже более экзотичный вариант прочтения глобальной ситуации: истинный оппонент цивилизации Модерна — бродильный фермент (пост)современности, некая неопознанная культура, идущая к нам «из будущего», а точнее продуцируемая из глубин подсознания и истории.
Кризис рационализма, даже если это кризис одной из его исторических форм, не проходит бесследно. Человечество переживает культурный шок, рождающий множащиеся химеры. Теодор Адорно писал в середине прошлого века о явном для него кризисе сложившихся форм интеллектуальной деятельности. В своей знаменитой «Негативной диалектике» наряду с акцентом, делаемом на революционной, творческой роли антитезиса, философ подчеркивал нарастающее превосходство конкретного над общим. Иначе говоря, любые модели реальности принципиально дефектны, и потому с какого-то момента (транзита, смены регистра, скачкообразного усложнения) они становятся не просто недействительными, но блокирующими развитие. Дальнейшие шаги на этом пути совершала когорта французских философов-деконструктивистов, а затем эстафету приняли исследователи проблем хаососложности. Но об этом — в другом месте и в другое время.
Для нас важно одно: мир перестает соответствовать прописям, причем с какого-то момента — значительно. Приходится либо его мистифицировать, либо искать утешение в досужих, однако утративших адекватность повседневности стереотипах. Не случайно поэтому, драматичные события все чаще демонстрируют качества анонимности, абсурда, враждебности, а заодно… театральности. Ментальность человека Модернити, — основы которой были заложены воспринятым Европой еще в начале второго тысячелетия аристотелизмом (точнее, авероизмом) и закреплены впоследствии эпохой Просвещения, — сегодня эти мыслительные коды явно или не слишком явно уводят человека от открывающейся великой сложности бытия. Проясняя, просвещая сознание, круша в свое время традиционалистские дебри и языческие кумирни, ясная, линейная ментальность, эффективная и прагматичная, теперь воздвигает преграду между обнаруживаемой сегодня критической сложностью мира и человеческой, порою слишком человеческой методологией его познания. А заодно — выработанной за столетия, «канонизированной» моделью мироустройства этой, как сейчас выясняется, погремушкой истинного положения вещей.
Переход, совершенный на протяжении ХХ столетия к пониманию комплексного и непростого характера реальности, вынужденные трансгрессии и трансформации структур практики и повседневности оказались достаточно неожиданными даже для просвещенной части общества. Композиция жизни, балансирующей на грани хаоса, расстающаяся с четко прочерченными границами территорий и категорий, с трудом поддается прочтению и удерживается сознанием, либо не поддается вообще. В особенности, если исследователь продолжает ориентироваться на прежний круг «аксиом». Хаос обитает там, где в настоящий момент проходят рубежи наших интеллектуальных и душевных возможностей.
В период революционного разрушения старого порядка на поверхность порой выходят весьма неожиданные существа. В условиях диффузного универсума гибкие и полифоничные структуры выживают, абсорбируя как губка проявления новизны, а при наличии резервов и удачном стечении обстоятельств — используют их как питательное вещество, как ресурс. Иначе говоря, если жесткая, линейная социосистема не выдерживает взаимодействия с творческой деструкцией, сложная — не выносит интеллектуальной автаркии и моральной депривации, упрощения обстоятельств и прочей иной скудости. Попытки же скрупулезно фиксировать происходящее в «летописном» стиле как очередную, но подобную прежним (некогда пережитым) напасть, — наталкиваются на те или иные «зияющие высоты». На ту или иную версию неловкой многозначности, всплывающей поверх привычных горизонтов и когда-то преодоленных барьеров, на тот или иной «кейс» невнятно-пророческих «Twin Peaks».
Язык перестает адекватно отображать окружающую реальность, а это значит, что мир вновь, как во время оно, обретает черты анонимности. Ибо, если на один вопрос находится десяток ответов, часто это означает, что ответа нет вообще.
Предположения
Первое предположение — возможно, на планете возникнет еще одна вариация культуры, соответствующая духу времени, сочетающему тенденции массовизации и индивидуации, версия странников и пришельцев, тех многих двоих и троих, для которых «всякая чужбина — отечество, и всякое отечество — чужбина».
Другой вариант:
